То, что тебя не убивает

Уже скоро заступает на смену ночная стража, и Ветинари знает, что времени у них не так много. Но ему хватит. Им хватит. Он спешно выскальзывает из одежды и слышит, как Ваймс презрительно фыркает — как всегда недовольный, потому что капитан Ваймс никогда не бывает доволен. Днём в комнате, которую капитан Ваймс снимает во флигеле мастерской свечника, всегда царит блёклая полутьма — свет едва находит в себе силы перевалить через высокий подоконник окошка, настолько маленького, что оно похоже скорее на отдушину. А на освещении в темное время суток Ваймс экономит. Возможно, будь здесь светлее, Ваймс не был бы так озлоблен на жизнь. Должно быть, тяжело возвращаться с тьмы, царящей в ночном городе, и пытаться урвать несколько часов отдыха в комнате, где из-за тусклого освещения едва различаешь цвета. Да, Ваймс определенно похож на человека, которому недостает света — но зато тьмы в его душе с избытком. Он ненавидит себя, ненавидит Ветинари, ненавидит то, что делает с Ветинари, и что с ним самим делает Ветинари — и это чувство отравляет каждый миг существования капитана Ваймса. И всё равно он соглашается снова и снова, как будто даже такой суррогат близости лучше, чем пустая комната, тени в углах которой настойчивым, неумолкающим шепотом рассказывают о том, что тебя всю жизнь смешивали с грязью — а теперь ты наконец ей стал. Во взгляде Ваймса всё это время — злоба цепного пса, никогда не знавшего ни твердой руки, ни ласки. Ветинари любуется тем, как натягивается, звеня, метафорическая цепь, еще чуть-чуть — и звенья лопнут. Он самую малость похож на Джона Киля — потому Ветинари и приметил его — и практически не смотрит в глаза. Как будто боится узнать и запомнить. Конечно, Ветинари умеет оставаться неузнанным, если действительно этого хочет, хотя ради Ваймса он не особенно старается, принимая во внимание пинты эля, обычно плещущиеся внутри капитана. Да и, учитывая упорство, с которым Ваймс маринует мозг в алкоголе, было бы просто удивительно, если бы он в полной мере осознавал, кто с тревожащей частотой составляет ему компанию в свободное от службы время. Впрочем, даже если допустить, что он уже понимает, кого раз за разом укладывает на свой продавленный матрас, и предположить, что он наберется достаточно смелости или безрассудства, чтобы поделиться этим со случайным собутыльником, — никто не поверит пьяному бреду. Надо быть сумасшедшим, чтобы всерьез допустить то, что лорд Ветинари, патриций опустится до такого… отброса. Они дополняют друг друга как чудовищные, изуродованные куски головоломки. Ветинари наслаждается ощущением отсутствия контроля. Он не доверяет, нет, нисколько. Право, это ведь вовсе не может считаться доверием, - то, как он он спокойно поворачивается к Ваймсу спиной, как откладывает оружие и перестает управлять ситуацией, позволяет заломить себе руки и уткнуть лицом в старый матрас, из которого торчат клочья набивки. А Ваймс презирает себя, со смаком и всем пылом его бурной натуры, — и Ветинари услужливо подает ему еще одну причину для отвращения, галантно протягивая руку помощи. Руку, которая вцепится в коротко остриженные волосы на затылке и заставит погрузиться еще ниже. «Вот, полюбуйся, только на такое ты и годен.» Ваймс не пытается оттолкнуть эту руку, он так старательно топит себя, что это упорное саморазрушение почти завораживает. И очевидно, что Ваймса тоже всё устраивает. Иначе в тот вечер, когда Ветинари впервые подкараулил его в проулке возле «Виноградной грозди», Ваймс просто разбил бы ему лицо. Как минимум попытался бы. Тогда Ветинари не стал скрываться — он хотел, чтобы Ваймс его заметил, и даже не вздрогнул, когда идущий на отдалении от него Ваймс сначала растворился в жидком вечернем тумане, а затем из теней появились две руки и крепко схватили Ветинари за отвороты плаща. - Ты идешь за мной уже квартал, - прорычал Ваймс, вжимая Ветинари в стену, чуть встряхивая и заставляя его подняться на носки, - чего ты хочешь? - Тебя, - просто ответил Ветинари, сверкнув глазами из-под капюшона. Ваймс смерил его настороженным взглядом, а Ветинари подчеркнуто медленно провел языком по губам. Одно мучительно долгое мгновение, Ваймс осознавал этот ответ, прежде чем оскалить зубы в широкой, безумной улыбке: - Ну ладно. Я ж не дурак отказываться, когда такое само идет в руки. В глазах его плескалась маниакальная радость, казалось, он сейчас расхохочется Ветинари в лицо. «Посмотри, проклятый город, посмотри, что ты со мной сделала, - Ветинари читал его как открытую книгу. - Довольна, будь ты неладна?!» *** Для человека, не просыхающего днями напролет, у Ваймса восхитительно крепкое здоровье. И не только. Ветинари невольно охает — природа капитана Ваймса не обделила, а сам он никогда не дает Ветинари достаточно времени, чтобы привыкнуть. Ветинари тщетно пытается выровнять дыхание, не позволить вырваться стону. - А ну не ёрзай, - хрипит Ваймс, крепко сжимая его бедра и насаживая на свой член. Тот самый момент, когда любой адекватный человек должен сказать «не надо», «прекрати», «мне неудобно», а уж человек, вышколенный моментально реагировать на угрозу, уже хватался бы за кинжал. Но Ветинари не делает ничего из этого, только изгибается, плавно и лениво, слишком уж охотно подаваясь навстречу толчкам, — пока резкий шлепок по ягодице не заставляет его вздрогнуть. - Тихо! - прикрикивает Ваймс. Ветинари, не видя его лица, чувствует, что на его губах всё та же зловещая улыбка человека, упивающегося своим падением. Вместо того, чтобы послушаться и замереть покорно, Ветинари лишь вскидывает бедра, пытаясь принять еще больше, еще глубже, пока Ваймс не хватает его за загривок, сильнее вдавливая в матрац. Он будто ожидает, что Ветинари попросит быть поаккуратнее. Попросит пощады, может быть. Подтвердит, что ему больно. Однако Ветинари не тот человек, чтобы так просто отступиться и признать, что Ваймс чрезмерно груб и неловок, о, нет. Ведь на самом деле это приятно. Дело не только и не столько в физическом удовлетворении, которое зачастую и не наступает вовсе (надо признать, что любовник из Ваймса так себе, хотя Ветинари всё больше привыкает к этим беспокойным прикосновениям, нисколько не похожим на ласки, но пьянящим и уже желанным). Невыразимо приятно оставить все церемонии и всё подобострастие за хлипкой, гнилой дверью на ржавых петлях и просто отдаться на растерзание, сдаться на милость этого озлобленного на весь мир человека. Это… хорошо, боги, слишком хорошо! Пронизанные алыми и белыми вспышками волны темноты подхватывают его и несут в забытье, в черную пустоту, в которой нет места ничему, кроме рваного дыхания Ваймса у него над ухом и мучительному удовольствию, плавно перетекающему в саднящую боль. Эта тягостная и нездоровая связь разъедает, уничтожает, она не приведет ни к чему хорошему — однако Ветинари уверен, что с легкостью откажется от этого досуга, как только поймет, что утрачивает над собой контроль. О, да, он абсолютно уверен, что ему ничего не стоит отказаться от бесцеремонности Ваймса. Того, что Ваймс и не задумывается о его комфорте, не испытывает ни малейшего трепета и всегда берет Ветинари без долгих прелюдий. Максимум, что Ваймс допускает — воспользоваться найденным в кармане пыльно-черных одежд флаконом с маслом, однако делает это явно не из переживаний о самочувствии своего регулярного гостя. Ветинари с самого начала принял как факт, что если он сам не позаботится о себе заранее — Ваймс точно до этого не снизойдет. Однажды Ветинари забыл об этом, поглощенный растущей жаждой, — и, конечно, желаемое успокоение он получил, однако осторожность, с которой ему пришлось двигаться следующие несколько дней, оказалась слишком докучливой и досадной помехой размеренному функционированию, так что впредь он избегал подобной небрежности. А еще — что не менее приятно — Ваймс совершенно не беспокоится о том, понравится ли Ветинари, и свое равнодушие он выражает настолько неприкрыто и искренне, что это практически очаровательно. Когда он кончает первым, то почти отшвыривает Ветинари в сторону и сразу тянется за бутылкой, если же тот немыслимым образом получает свой выстраданный оргазм раньше — Ваймс и не думает прерваться. Не сбавляя темп, он продолжит трахать Ветинари, одной рукой крепко держа за волосы (иногда — за горло), а второй закрывая рот, игнорируя его гримасы и даже не пытаясь быть хоть сколько-то предупредительным. Потом, когда возбуждение уже не будет затуманивать ту часть разума, которая отвечает за рациональность, Ветинари будет кривиться и беспрестанно утирать лицо платком, пытаясь избавиться от ощущения грязи, облепившей лицо, но в тот момент он только и может, что стонать, закатив глаза, и часто-часто дышать, пытаясь впиться зубами в ладонь, твердо зажимающую ему рот. *** Всё заканчивается почти однообразно. Ваймс отталкивает Ветинари, быстро утирается его же одеждой, лежащей на полу, после чего проверяет, не иссякли ли запасы выпивки, пока Ветинари, тяжело дыша, силится собрать себя в нормально функционирующего человека, преодолев застилающий разум туман блаженства. Если это его счастливый день, Ваймс возвращается уже с бутылкой в руках и садится на край матраса, зубами вытаскивает пробку из горла. - Проваливай, - бросает Ваймс и делает длинный глоток, как будто хочет ополовинить бутылку за раз. *** Ветинари опасается, что однажды задержится в этой каморке чуть дольше, чем следует. Ваймс уже не так часто зажимает ему рот ладонью, как раньше, — будто хочет слышать всю гамму задыхающихся стонов, которые его движения вырывают у Ветинари. Кто знает, что взбредет ему в голову дальше. По совести, Ветинари и сам не против узнать, будет ли колоть щетина, будут ли обветренные губы сухими и горячими, если он позволит себе прикоснуться к лицу Ваймса (и если Ваймс за это не попытается вывихнуть ему руку). *** Ясно как день, что всё это плохо кончится. Отколовшийся от скалы валун набирает скорость, увлекая за собой другие, поменьше, и, если ничего не изменится, то они обречены. Однажды они будут погребены под этим обвалом — и придет время платить и за болезненное удовольствие, и за мгновения забытья, и за сладостное самоуничижение. По совести, Ветинари считает, что этот момент никогда не наступит. Ведь он знает, что он может прервать этот чудовищный танец взаиморазрушения в любой момент. Он с легкостью прекратит эти встречи, едва поняв, что больше не контролирует себя. Укрываясь в тенях, Ветинари возвращается во дворец, совершенно игнорируя голос разума, шепчущий, что он уже выпустил поводья и уже несется к черту в пекло.