Иконописец

Ещё не запел петух, когда мастер пришел будить отроков. Миколка застонал и постарался укрыться в складках шкуры, служившей ему одеялом, но Алексий ухватил его за чуб и стянул на пол. С тех пор, как он учился в иконописной мастерской, ещё ни разу не удалось выспаться, болела спина и горб стал заметнее вроде бы. Но пожаловаться на мастера он не посмел бы, тем паче, что тот и так постоянно напоминал, что Миколка здесь не особо желанный работник. Да и кому жаловаться? По матери только третьего дня отслужили заупокойную, а отец был человек грубый, жестокий. Двое других подмастерьев были крепче и силы в них было больше. Вроде и ели одинаково, и работали, а только он все хирел и слабел, становился тоньше, а хлопцы росли себе, дай Бог каждому. После молитвы и утреннего куска хлеба сели за работу. До вечера каждый должен был нарисовать пять ликов, не меньше. Ясно, что в деревне, да и за пределами, их прозвали «личкунами», мол только лик прописывают, а все другое бабы фольгой заложат. Что-то в Миколке сопротивлялось такой работе, бывало снилось ему, что будто бы он в храме у моря и там дивные святые со всех стен на него смотрят и свет такой от них, что и дышать им можно, кажется. Каждый раз, как сон ему снился, он пытался запечатлеть его на левкас, и был бит за это. Алексий часто говаривал «хоть лопата, абы свято» и чаяний работника не понимал. Вечером, как окончили работу и помолились, Миколка залез на чердак, заваленный старыми досками и иконами. Хоть знал, что тратит время для сна и утром будет страдать, не мог не полежать тут хоть немного. Через дыру в крыше видать июльские звёзды, не полный еще, но пузатый месяц. Ночь соткана из звуков, — поют жабы, стрекочет мошкара, где-то брешут собаки. А потом опускается тишина и так хорошо в ней мечтать. Или ещё — молиться, Богородице — чтоб горб исчез, Христосу — чтобы чернота сошла с лица, и Николаю, святому покровителю, — чтобы Алексий давал хлеба побольше. Закончив молитвы, Миколка стал потихоньку перебирать мусор, который тут накопился. Он часто представлял, как находит драгоценные камни и золото, чтобы больше никогда не нужно было работать ему «личкуном», а отцу возить соль. Тогда он сам выучился бы на иконописца, может даже в Лавре, а сестрам бы дал богатое приданное, чтобы им не пришлось прозябать, как матери. А какие иконы он бы писал, уж не как Алексий, а как те мастера, которые расписали храм у моря. Но не попадался клад среди щепок и досок, не блестел ни единый камушек. Али что-то сверкнуло? Или месячный свет сыграл дурную шутку? Не остави, Христе, в руках твоих держава, вся в драгоценных камнях, весь мир держишь в длани, дай и Миколке хоть крошечный смарагд. Но не камень сверкнул, а глаз на лике. Подмастерье трижды перекрестился, глядя на икону, поставил так, чтобы луна ее осветила, и отпрянул. Мученик в одеждах длинных и серых, позади — храм у моря, только голова у святого не человеческая, а волчья. То не страх наполнил душу, — ликование! Будто бы всю жизнь он это искал. Но сразу сменилась радость отчаяньем. Нельзя никому ни показать, ни словом даже обмолвиться. Откуда это знание, что никому нельзя выдать эту тайну? Не было советчика, не было учителя. И все же знал Миколка, как знал, что нельзя спрашивать мать про кровь на ее юбках. Что нельзя спрашивать отца, почему называет его «подкидыш из соляного мешка». Он тщательно закрыл лик грязной мешковиной и завалил досками. А потом вернулся в постель и притворялся, что спит, пока не пришел их будить Алексий. Как отработали день, так снова полез Миколка на чердак, и на следующую ночь. Ночи становились все светлее, все больше мог он рассмотреть на иконе. Каждую мелочь запоминал, каждую складочку на одеянии, только в глаза волчьи смотреть боялся. Потерял сон и не ел совсем, а сам ещё горбатее и чернее стал. Следующий день был воскресный, даже у Алексия в такой день никто не работал. Сходили на службу, можно и отдохнуть, набраться сил. Но не принесло воскресенье обычной радости Миколке, все хотел на чердак, к своему святому. Только дождался пока вечер наступит и уснут все, помчался со всех ног. Как вошёл на чердак, оступился, упал, аж перекувыркнулся через горб, — стоит его икона посредине, неприкрытая, и волчьи глаза заглядывают в самую душу, сверкают. Как посмотрел он в глаза святому, так заболело ему все тело, завыл он от боли нечеловечьей, спрыгнул с чердака и побежал с криками за село. Под лунным светом мерцала вода в реке, прыгнул в нее Миколка, а на обратном берегу вышел уже волк. И умчался он в степь, так что больше никто его не видел.