Часть 1
30 апреля 2021 г., 23:18
Ночная тишь горного края — по сути своей подарок судьбы для того, кому посчастливилось оказаться в этом месте. Тишь окутывает, охватывает полностью, пронизывает каждую клетку тела, словно заставляя слиться с природой, прочувствовать ее, стать ее частичкой. Горный Алтай не зря считается одним из лучших мест для отдыха, по вышеперечисленным причинам в том числе.
Люди сотнями тысяч посещаю этот край девственных гор, лесов и рек, дабы узреть чудесные виды местной природы, с головой окунуться в эту атмосферу и, возможно, попробовать понять ее, стать ближе к ней.
Но основная туристическая жизнь, конечно, протекала днем. Ночью тут, как и во всяком другом месте, жизнь потихоньку умолкала, покуда широты погружались в недолгую летнюю ночь. Вместе с тем, как закрывались квартиры, магазины и лавки, на лугах и склонах гор стыдливо закрывались от ночи цветы, пряча свои рыльца в нежных лепестках. Затихали на ветках воробьи, обернувшись хвостами засыпали красавцы манулы, упав на бок отправлялись в царство Морфея горные барашки. И, конечно, люди. Они в палатках, в квартирах и домах тоже спали, кто-то, как постоянный житель горного края, а кто-то — как его гость. Но поводом для сна ночь являлась далеко не для всех, и далеко не везде стояла та самая, природная тишь.
Дорога, асфальт на которой был изрядно потрепан, погрызан временем, пролегала прямо у горной реки, гулко шумевшей и несшей в себе великие массы кристально чистой воды. Но даже это не было тем самым шумом. Именно по этой дороге, не менее, чем река, величаво двигался тяжелый рейсовый автобус Grandbird, выкрашенный в синий. Правда, в такой-то тьме это можно было различить подойдя к нему вплотную. Но до ползущего, покачиваясь, по дороге «рейсовика» никому не было дела. Он шел в гордом одиночестве, грубо вырывая из хватки тьмы участок дороги перед собой своей головной оптикой. 300-сильное сердце стального питона утробно урчало, двигая «синюю стрелу» по разбитой тропе, изъезженной такими же как и он сам «консервными банками».
Это был привычный в своем понимании конец вечернего рейса, который, как оно и бывает, затянулся до глубокой ночи и тьмы. Водитель, мужчина лет 40-45 на вид, корректировал курс машины широким рулевым колесом и глядел на светлую брешь в темном тумане ночь своими больными глазами. Он страшно вымотался, но прекрасно осознавал, что мучаться осталось недолго, нужно только добраться до Горно-Алтайска, потом на вокзал, а после уж как по накатанной.
Да, конечно лучше было бы сразу на стоянку, да только наличие нескольких пассажиров в салоне того не позволяло сделать. Один из них, парень лет двадцати пяти, расположился в самом хвосте автобуса и мирно спал, сложив расписанные татуировками руки на широкой груди. Через четыре ряда от него, с левой стороны у окна сидела девушка примерно его-же возраста. Это была сероглазая брюнетка, облаченная в военную форму. Она тоже спала, только теперь уже привалившись головой к спинке впереди стоящего сиденья, и расстегнув китель, отчего, согнувшись, вниз смотрела табличка на груди «Варламова А.Д».
И последними были заняты два места, девятое и десятое, по правому ряду автобуса. И впрямь можно было бы воспринять все это, как некую «картинную романтику» — парень с девушкой, ночной автобус, места рядом, хотя автобус и пуст. Неужто девушка решила познакомиться с сидящим у окна молодым человеком? Ан нет, все намного проще: это всего-то одноклассник и одноклассница, что возвращаются домой.
Парень, короткостриженый голубоглазый шатен среднего роста, что благодаря толстовке с глубоким капюшоном и наушникам казался типичным «отщепенцем», молча сверлил глазами тьму, царившую за тонированным окном междугороднего автобуса. Ему в целом плевать было на навешанные на него ярлыки, ведь единственное, что он ментально нес на себе было его имя: Антон Саушкин.
Рядом с ним, подперев поставленной на подлокотник рукой голову, сидела зеленоглазая блондинка, одетая в зеленый свитшот, джинсы и кеды. На шею ее были надеты уже давно разрядившиеся беспроводные наушники, сама девушка то и дело надувала белый пузырь жвачки, дополняя свой узнаваемый образ,\по которому каждый мало-мальски знавший девушку человек мог сказать: «Да, это Катька Ясенева».
И вот, два соседних сиденья. Ученик и ученица одного одиннадцатого класса, хорошо друг друга знающие. Оба молчаливые, и оба с бурлящим в крови энергетиком, от чего оба ни в одном глазу.
Антон в молчании своем держал простую утомленность и некую апатию, от осознания того, что как бы он не бесился, автобус быстрее не поедет, а дорога ровнее не станет. Оттого он и решил скоротать время, а заодно и дать отдохнуть болевшим от наушников ушам, за созерцанием ночного пейзажа.
Что же до Кати? Обращаясь к ней самой и, несколько смягчая ее слова, мы можем получить ответ о том, что девушка «в высшей степени утомлена всей поездкой и горит желанием поскорей вернуться домой». Неудивительно. После целого дня в горных районах с почти что бесконечными пешими прогулками в конце хочется либо, говоря языком Антона, сдохнуть, либо просто вернуться домой, а там будь что будет.
В то же время, и парень и девушка мысли свои на доме старались особо не концентрировать, дабы лишний раз не разочаровываться от осознания того, что попадут они туда еще нескоро. Одноклассники и не подозревали, насколько правы были тогда…
Нега сна при усталости. Неотъемлемая часть жизни, дня каждого человека. Она приходит постепенно, плавно, а зачастую, даже незаметно. Она окутывает с головы до пят, туманя разум, наливая свинцом веки, спутывая руки, что начинают медленно терять хватку и подкашивая гудящие ноги. Ах, какая-же это прелесть при таком раскладе вальяжно и размеренно растечься по постели, дабы тело само уплыло в долину матрасных пружин и гусиного пуха подушки, а душа… Да что греха таить, в рай первым-же рейсом. И уснуть так — настоящее, ни с чем не сравнимое блаженство. Но ведь это идеальный расклад, не так ли? На практике, нега может «обнять» абсолютно любого при любых обстоятельствах. Заклюет носом писатель, или сценарист, корпея над очередным текстом. Дрогнет послабевшая от усталости рука ремесленника или механика. Да в конце концов, предательски начнут слипаться глаза у водителя, которому на долю выпало ехать ночным рейсом. Вот и тот самый «хранитель» Grandbird-а начал постепенно ощущать, как закутывает пелена сонливости его в свои густые сети, как подрагивает рука, держащая лакированную ручку длинного, как трость рычага КПП, как другая рука держит руль уже не так крепко, как перестал он чувствовать надлежащим образом педали. Но нет, он продолжал ехать. А что ему, какой-то сон помеха? Двадцать лет за рулем, ни одной аварии и безупречная работа, как водителя автобуса, а тут такой простой рейс… Достаточно простой и спокойный, чтобы в водительском кресле, словно в колыбели убаюкать водителя, оставив автобус жить своей жизнью.
Стальной гигант Киа привык всегда быть под управлением. Он старался быть верной, тяговитой лошадкой, редко ломался и служил верой и правдой. Этой дорогой он с «хозяином» проезжал не раз. Чуть ли не каждую кочку прощупал своими колесами, каждый овражек знал. И всегда тут он ехал небыстро, словно хозяин опасался чего-то. Но теперь вдруг, Киа почувствовал внутреннюю свободу. Чувствовал, как быстрее забилось, взревело его моторное сердце, как быстрее побежал он по ухабистой дороге. Красота какая, а что за скорость, что за драйв!
Нога водителя постепенно вжимала «тапку» в пол, заставляя автобус двигаться все быстрее и быстрее, и увеличив качку в салоне, что, впрочем, не разбудило ударившегося в храп водителя. И в конце концов руль, ведомый его рукой, повернулся в левую сторону. Прямо туда, где воды свои в дальние дали несла каменистая горная река…
Автобус полетел с обрыва с громким ревом. Быть может, это был крик его радости, быть может ужаса, да только удар о каменистое дно был такой силы, что заставил стального удава замолкнуть, когда был вышвырнут со своего сиденья водитель, вылетевший через проем лобового стекла. Ремень безопасности одиноко висел рядом с его сиденьем…
Удар сопровождался громким вскриком Кати и парой крепких слов Антона, которых удержали на местах ремни безопасности. Куда-то в секунду испарились что расслабленность, что безмятежность, и с тем, как стремительно автобус набирал воду через разбитый лоб, одноклассники поспешили освободить себя из насиженных мест.
— Антон! Антоша, мне страшно! — Испуганно кричала Катя, глядя на подступающую воду.
Парень стремительно накинул рюкзак, а после, молча потянулся к потолку, откуда одним движением сорвал аварийный молоток, и после этого, поглядев на одноклассницу, сказал:
— Спокойно, Катя. Сейчас выйдем.
Он отступил от широкого окна и, держась на сиденье, замахнулся, после чего с силой зарядил бойком инструмента по тонированному стеклопакету. Осколки брызнули подобно тому, как плескалась вода вокруг автобуса, пакет разлетелся вдребезги и Антон без колебаний убрал молотком несколько торчавших из рамы острых кусков, после чего, положив инструмент в карман, повернулся, поглядев в хвост автобуса, дабы глянуть, как выбираются их попутчики. И увиденное парнем заставило его поспешно отвернуться и начать выбираться из автобуса. Девушка-контрактница свисала со второго сиденья в проход. Казалось, что она попросту развалилась на сиденьях и спала, но весь ужас ситуации выдавал жуткий, неестественный изгиб ее свернутой шеи. Парня из хвоста и вовсе видно не было, что заставило Антона подумать о том, что он тоже мертв.
Но он быстро отгонял от себя эти мысли, концентрируясь на более важном для него: вытащить Катю. Парень буквально сидел на корточках, поставив ноги на раму выбитого стекла и одной рукой держался за крышу автобуса, тогда как другой держал за руку выбирающуюся одноклассницу.
— Осторожней, Катя, осторожней. — Как мог подбадривал он подругу, глядя на то, как она медленно забирается в оконный проем, покидая салон, медленно становившийся подводной гробницей.
— Л-ладно… — Дрожащим голосом ответила девушка, все-таки выбравшись из автобуса. — Что теперь?
Саушкин быстро оценил обстановку вокруг, и та была отнюдь неутешительной. Машину, вылетевшую почти на середину реки, вода обступала со всех сторон, и с тем, как быстро и глубоко погружался ее нос в пучину, можно было смело предположить, что глубина была приличной, и надежды также не подавало сильное течение. В этой ситуации парень принял единственное правильное для себя решение и стал забираться на крышу идущей ко дну машины.
— Ты куда? — Словно боясь быть брошенной воскликнула Катя.
Но Антон никуда и не делся, и, едва забравшись, подал ей руку сверху, после чего и девушка очутилась на крыше адской колесницы.
— Катя, а теперь быстро. Беги за мной до хвоста, и там сигай как можно дальше. Только так есть шанс, что до берега живыми доберемся. Поняла?
Девушка, взглянув Антону в глаза, быстро закивала, и он, выдохнув, рванул первым, заставив девушку последовать за собой.
Выброс адреналина в кровь, совпадающие с ударами сердца глухие удары ног в кроссовках по крыше автобуса, жажда жить, все это заставило Антона, после того, как его «полоса для разбега» кончилась взмыть в ночное небо и устремиться вниз, к воде. Он, буквально на миг задержавшись в воздухе, вошел в бурлящую воду «солдатиком» и тут-же, что есть сил загреб вперед, к берегу и там, лишь заметив очертания ветки крепкой ели, что если сил схватился за нее, не дав течению унести себя дальше. Но парень и не думал переводить дыхание и тут же повернул голову в сторону автобуса, откуда почти сразу раздался всплеск, а к Антону начала приближаться Катя.
— Руку! — Коротко гаркнул он, готовясь ловить девушку.
Она послушалась его, подав свою правую, когда Саушкин выставил левую для «поимки». И вот, когда она была совсем рядом, Антон подался вперед, выбрасывая руку подальше и тут же крепко схватился за мягкую, но такую холодную от страха Катину руку. Ель покачнулась, еще немного опустилась ветка, но все держалось. Антон начал успокаиваться: он смог удержать Катю.
С тем, как водная пучина продолжала поглощать автобус, одиннадцатиклассники ближе и ближе продвигались к берегу, пока наконец, под их телами не начали прощупываться твердые камни на мели, что дало возможность отпустить ель и двигаться дальше самим. Они живы. Они выбрались.
Эта пьянящая радость заставила Антона оттащить подальше от воды выбившуюся из сил Катю, а после, самому рухнуть рядом с ней, слыша, как с их потяжелевших вещей ручьем стекает вода. И эта-же радость заставила парня хрипло сказать:
— Умница, Катька. Умница…
***
Ночная трасса, вид на кусочек которой открывался с разбитой дороги, напоминала собою оживленную муравьиную тропу, по которой с небольшим интервалом сновали огнеглазые железные муравьи, быстрые и рычащие. Для одноклассников это стало промежуточным пунктом в их затянувшемся путешествии домой. Позади был небольшой отдых, осознание «смерти» телефонов и долгая-долгая беседа ни о чем и в тоже время обо всем. Чтобы не уснуть, чтобы это проклятое время шло быстрее. Но как оно не собиралось этого делать, так и вымотанные Антон с Катей шли по дороге неспешно и в обнимку, просто для того, чтоб поддержать друг друга. В обнимку и вышли к трассе и уже там, встав на нужную сторону, стали ловить попутку, в надежде добраться до города хотя-бы до рассвета. Рабочие муравьи-легковушки равнодушно пролетали мимо, слепя старшеклассников огнями фар. Им абсолютно не было дело до какой-то там парочки чудиков с краю дороги. Может пьянь какая, думали они, а может еще его похуже. Меньше всего надежды при этих обстоятельствах вселяла муравьиная королева — фура. Она шла по тропе важно, плавно, словно баржа и всем своим видом доказывала превосходство. И именно она стала замедляться, а после и вовсе остановилась рядом, продолжая рычать, пусть уже и не так грозно. Выскочивший из кабины американского тягача пухлый невысокий мужичок лет пятидесяти, увидев ловивших машину Антона и Катю спросил: — Детишки, да что ж вас в такой час тут черти носят? Куда ж вы подались? Улыбнувшись мужчине, напомнившему ему отца его лучшего друга, Антон ответил: — Автобус в реку упал, отец. Мы в Горный, домой хотим. Оглядев мокрое одеяние странноватой парочки, мужичок закивал, словно подтверждал то, что поверил в слова Саушкина, а после сказал: — Забирайтесь скорей. Растормошив засыпавшую у него на руках Катю, Антон помог ей забраться внутрь и усадил в кресло, что водитель успел накрыть полиэтиленовым пакетом, а после, парень сел рядом, откинувшись на спинку, и ясно чувствуя, как сон неумолимо затягивает его в свои объятья.***
В отделении полиции сначала посмеялись и погляди не-то как фриков, нашедших дождь в эти ясные дни, ни то просто как на каких-нибудь наркоманов. Но лишь поняв сказанную суть ситуации, быстро остепенились, поднимая свои резервы, а новоприбывшим организовали по кружке чая, который тот с удовольствием пили, сидя на скамейке около дежурки. Полицейские копошились, обзванивали кого-то, и лишь в один момент отвлеклись на просьбу допивших чай старшеклассников: — А можно маме с папой позвонить? Вскоре, побежали по проводам импульсы, которые то туда то обратно носили голоса неимоверно уставших парня и девушки и их родителей, для которых в эту ночь корвалол стал второю водой. Положив трубки в ожидании родных, Антон и Катя сели рядом и парень, чувствуя то, как Ясенева положила ему голову на плечо, сам обнял ее, прижав к себе. Вскоре объявились и родители. Плакали и причитали мамы, обнимая своих детей, отцы, старательно скрывая такое же, как и у жен волнения спрашивали, все ли в порядке. А Антон и Катя, через завесу неимоверной усталости были счастливы тому, что все кончилось, что они тут, в объятьях близких. Они вышли первыми, отойдя в место без фонарного света и стояли, вдыхая свежий июльский воздух. А Катя вдруг встала прямо перед Антоном, обратившись к тому: — Антоха, знаешь что? Я ведь правда только сейчас осознаю, что сегодня чуть не погибла. — Девушка выдержала некоторую паузу — И этим «чуть» был именно ты, Саушкин. Парень не знал, как реагировать на такое заявление девушки, лишь глупо усмехнулся, в то время как Катя, подавшись вперед, взяла его за ворот мокрой толстовки и, притянув к себе, поцеловала. Быстро, смазано и хитро. Она отпрянула, ехидно улыбаясь и, махнув рукой, сказала: — Я тебе потом все расскажу. — После чего последовала к машине родителей. Еще чувствуя теплоту ее губ на своих, Антон подошел к отцовскому Лэнд-Крузеру и встал рядом с водительской дверью, ожидая отца и мать. И те вскоре появились, напоследок сказав что-то дежурному и подошли к машине. А Саушкин, ожидавший их, невольно прокручивал в голове события сегодняшней ночи, чувствуя, как осознание того страха, что не было у него тогда, наливает чугуном его ноги. И когда к нему подошел отец, с жалостью взглянув на него, парень крепко обнял мужчину, глядя с его плеча на цветы около полицейского участка и чувствуя, как начинают по его лицу бежать слезы. Слезы осознания того, насколько близок он был к своему концу, и того, насколько все-таки хрупкое создание человек…
