Ошибка

Цю Цяньло жесток. Он безумно жесток, особенно если огрызаться. К сожалению, сяо Цзю понимает это слишком поздно. Когда появляется шанс Шень Цзю сбегает, через некоторое время встречает Юэ Цинъюаня, но на все вопросы только горько ухмыляется и молчит. Он молчит всегда. Он может ухмыляться, фыркать, кривиться на чужие слова, очень изредка улыбаться, но никогда не произносит и слова. Даже перед учителем. Никто так и не понял, как такой высокомерный парень попал на обучение. Знали только, что у него был разговор наедине с учителем. Это породило волну неприятных слухов, в прочем, быстро увявших. Сильнее всех к молчуну приставал Лю Цингэ. Оскорбления и провокации сыпались из него, как из рога изобилия, буквально заваливая бывшего раба. Тот только раздражённо отмахивался, иногда вступая в драку с достающим его ублюдком. — Шень шисюн, ты постоянно молчишь, будто без языка. Скажи хоть что-нибудь. После очередной колкости Шень Цзю наконец обратил на Лю Цингэ внимание. Взгляд зелёных глаз был наполнен такой смесью боли, горечи и гнева, что адепт пика Байчжань отшатнулся. Тонкий палец с силой ткнул ему в грудь, заставляя сделать шаг назад, и так повторял до тех пор, пока парень не ударился спиной о дерево. Губы Шень Цзю нерешительно дрожали, пока медленно не разомкнулись. Лю Цингэ с некоторым удовольствием подумал, что он, наконец, довёл «Снежную Королеву» и сейчас его отругают или изобьют. Но в следующее мгновение он сам захотел себя отругать или избить. Он впервые почувствовал себя мразью. У него действительно нет языка. У него, демоны дери, действительно нет языка. Лю Цингэ начал было торопливо извиняться, но его грубо заткнули, накрыв рот рукой. Лицо Шень Цзю было искривлено от брезгливости и презрения. Тонкие пальцы поднялись в воздух, чтоб начертить духовной силой всего несколько иероглифов. «Не приближайся ко мне, Лю Цингэ». Палец несколько раз ткнул, на этот раз, в надпись. Красивое лицо было искажено гневом и болью, но больше в нём читалось презрение. Презрение к себе. Убедившись, что надоеда понял его, парень, носящий всегда зелёное, развернулся и ушёл. А Байчжановец ещё долго стоял под этим деревом, смотря то на исчезающие иероглифы, то на свои трясущиеся руки.