Да, любимая, да...

Вот вернулся и я сюда, Смерти на свете нет! Олег стоял в дверях. Разумовский был крайне удивлён, обернувшись. Он не ждал его, и даже мысленно похоронил, после того, как Волков пропал год назад. Ни открытки ни одного обожжённого пламенем войны клочка бумаги не пришло за это время. Год пролетел как один день, не оставив на Серёже ни единого следа. Он, казалось, даже не жил, а просто застыл во времени. Как прекрасная танцовщица, Разум высоко держал своё красивое бледное лицо с большими глазами, полными чёрной тоски. Да, любимая, да. Волков где только ни побывал за время своего отсутствия. Он сам себя хоронил не меньше десяти раз, но каждый раз помнил, что должен вернуться; потому что ему было, к кому возвращаться. Каждую минуту проведённую в чужих землях, вдалеке от своего сердца, Волк ни на что не надеялся: он знал, что вокруг слишком много людей лучше, чем он; особенно, рядом с Разумовским. Волков совсем не удивился бы, если Серёжа предпочёл ему кого-то другого, более нормального, умеющего расположить к себе общество. Нет, любимая, нет! Всё, что мог предложить Разумовскому Олег, исчерпывалось тремя пунктами. Первый — верность. Второй — преданность. Третьим пунктом, как удар палаша, шла горячая вечная любовь. Волков не то, что сомневался, он не верил; не верил в себя, не верил себе. Потому как первый пункт был похож на второй, а полезность третьего — впрочем, как и первых двух — весьма сомнительна. Но он шёл. Шёл вперёд, нагло и смело: так, как будто на финише этой гонки жизни и смерти его ждал Серёжа. Если снова свела судьба, Услышать хочу ответ. Волк не угадал. Ему тысячу раз проиграла смерть и один раз он проиграл себе; и эти проигрыши давали ему новый глоток жизни. Разумовский стоял перед ним, красивый, хрупкий, и такой нежный; его ни за что нельзя оставлять одного — решение принято раз и навсегда. Бездонные глаза постепенно привыкали к тому, что впереди — не мираж. Они улыбались. Руки, широким жестом направленные к Олегу. Объятия, в которых стойкий оловянный солдатик понимает, что наконец-то дома, и нет ничего теплее этих бледных холодных рук. Сердце разгоняется как гонщик, выжавший педаль в пол. Вот глаза обожгла звезда, Скатилась, оставив след. Разумовский поднимает на него своё лицо, словно всё ещё не верит, что глаза его не обманывают, а мозг больше не подсовывает иллюзий. Бледное лицо заливается краской и гений поднимает к нему руки. Горит. И одновременно охлаждается бегущими ручьём сладкими слезами; такими же нежданными, как вызвавшее их событие. Серёжа неосторожно размазывает их тонкими пальцами по щекам, улыбается и, закрыв глаза, бросается в объятия снова. Стой, куда, мотылёк, куда? Стой, не лети на свет! Серёжа тонет в любимых объятиях того, за кого и с кем заодно готов умереть — сгореть в огне, истечь кровью, не важно. Он готов ко всему и он пойдёт на всё, лишь бы никогда больше не выпускать эту спасительную опору из своих обессилевших рук. На столе лежит папка с документами, принесённая никем иным, как чёртом. Твёрдая плотная бумага, выцветшая от времени, омрачается бросающейся в глаза мерзкой красной рамкой-печатью. Она слишком кричащая, слишком лживая, чтобы быть правдой. Ей нельзя верить. И Разумовский не верит. Ведь он готов умереть только ради того, чтобы всегда быть рядом с Олегом. Да, любимая, да. По лицу, как осатаневшие, бегут слёзы. Пальцам непривычно колко и больно, хотя он обнимает любимого человека. Это не может быть иллюзией! Это слишком… реально, слишком больно. Это всё — слишком. Мозг, как разбаловавшийся ребёнок, долбит по клавишам, не обращая внимания на то, что от этих ударов струны-нервы рвутся слишком быстро. Нет, любимая, нет… Их становится всё меньше, и сердце, не понимая, как, в каком ритме ему биться дальше, постепенно замедляется. Оно ни в чём не уверено. Оно не виновато; просто запуталось… Нужно остановиться и подумать, решить, что делать дальше. Передышка затягивается. Разумовский счастливо смеётся: так вот, чего не хватало! Кожа Олега вновь мягкая и тёплая, а кровь на пальцах постепенно тает в заволакивающей глаза дымке. Сергей берёт Волка за руку и так, по-детски смело, шагает с ним за порог вечности.