опалять крылья пламенем

— олег, — разумовский переходит на резкий шепот, чувствуя как кровь начинает закипать, — не начинай. остановленный ножом волкова, нож в его руке плавно разрезает воздух, после кругового движения вновь сталкиваясь с другим. — я уже закончил. в какой-то момент все вокруг просто поменяло присущие черты, став похожим на пассивный кошмар, мир, объединивший в себя реальность и зазеркалье, куда попадала лера, едва переступив порог родного дома. сергей — по мнению леры, имеющий неебический комплекс бога и явно страдающий всеми возможными проявлениями нарциссизма — мог молча сидеть в углу, довольно наблюдая и умиротворенно играя со своей вороной — какой оксюморон! сергей разумовский и «у м и р о т в о р е н н о» — и все равно оставался той доминирующей скобочкой в уравнениях, которые одногруппники макаровой решали на вышмате, но сегодня позиции сменились, закинув леру куда-то на затворки и заставив желать оказаться в универе. да все было как обычно, макарова привыкла: ножи, словесные перепалки, она не раз видела, как в гневе, в том числе и том, который обрушался на нее, у разумовского проскальзывали хищные птичьи черты, но сейчас верхом мимики и стал лисий прищур, с коим бестия наступала на волка, приняв его за свою добычу. нет, — лера быстро отмахнулась от этой мысли, — в русских сказках так не бывает, не говоря о реальности, в которой эти лис и волк, скорее, вступили в симбиоз. — а ты всегда так, — уголки губ сделали демонстративное движение вниз, а вернувшись, приобрели форму оскала, по слогам выплюнув в лицо волкову, — невпопад появляешься и невпопад исчезаешь. и потому картина, заставшая ее у разумовского в квартире — никак не наоборот, только рот оставалось разинуть, — заставляет ее начать жалеть, что не успела сразу после тренировки сбежать от уютнейшего семейного очага возгорания домой, когда атмосфера в дверном проёме, соединяющем кухню и гостиную в стиле минимализма, накаляется едва ли не отбрасывая яркие искорки из костра. олег делает шаг, остановленный приставленным к шее ножом, пусть лера и была готова поклясться, что несмотря на то, что ножи волков точил вручную, неосторожно кинутые в эти секунды фразы несли гораздо большую опасность. — ну и остался бы там подыхать! лера по-детски зажмуривается от страха после брошенной разумовским в сердцах весьма двоякой фразы, ожидая услышать мат и проклятья, но, боязливо открыв глаза, вместо начинающейся драки в рукопашную — повторяясь, ножи в доме точил олег, поэтому что страшнее она не знала — видит только безрассудную преданность в глазах волкова. догадываюсь, что “ друган ” у него вообще способствуем перемене решений. лера отчетливо слышит тиканье наручных часов, отсчитывающих секунды до момента взрыва. влез в грязную игру за большие деньги. но не думаю, что он бы взялся, даже за бешеное бабло, не будь его друган в этом замешан. кажется, даже скрежет чьих-то сомкнутых до боли челюстей. такая преданность ничем хорошим не заканчивается. — именно это мне и осталось твоими стараниями. она и не закончилась. нашпиговали пулями, как вон ту мишень. он сдаётся, и все принятое, «стерпленное и слюбленное» выливается в одну колкую фразу, отброшенный на пол нож и передачу контроля разумовскому, с рыком втыкающему нож вместо вздувшейся венки на шее олега в несчастную доску для мяса, позволяя волкову спешно удалиться на свежий воздух. — сбегай! — голос у сергея ломается и спускается в хрипоту, превращая образ рыжего плута с пламенем в глазах в побитого одинокого лисенка. — сбегай, блять, как и привык это делать! удачливость олега волкова — вытянуть самый маленький шанс, любить самого близкого человека, понимающего с полуслова, и его психопатом-маньяком в голове. с детства и до гроба с бархатной бордовой крышечкой, к которому его на усыпанных им же поцелуями руках донесут. удачливость олега волкова чем-то похожа и на его сообразительность: десятки продуманных наперед ходов и тот факт, что на нем оказался случайно невзорвавшийся ошейник. вид на ночной полыхающий петербург — полыхающий удивительной красотой дорогостоящих подсветок на высотках, но никак не огнем, как после проделок чумного доктора — завораживает. издалека видно и офис 'вместе', и сережа ни за что не признается ни олегу, ни, тем более, себе в том, что специально выбрал квартиру в этом доме с этой крышей, чтобы напоминать себе о том, кем он был, кем он мог стать и кто он есть на самом деле. они как в дешёвых вампирских фильмах: не появляются на солнце днём и щеголяют по крышам в свете луны, и сережа на это сравнение всегда отвечал ему, что они и без того неплохо пьют кровь друг у друга. марго, до этого бесшумно ковыряющая ворот олежиной кожанки и время от времени ластящаяся к рукам, издала только ей понятный звонкий звук, приветствуя разумовского, и вернулась к своему увлекательному занятию. неширокая крыша заставляла севшего разумовского спиной касаться широких плеч волкова, позволяя белоснежной пташке перепрыгнуть без труда с одного плеча на другое. марго была, пожалуй, слишком умной для птицы и, судя по всему, знала это и умело пользовалась, получая всеобщую любовь и восхищение, но, что немаловажно в этом-то доме — прямолинейной. если кто-то случайно или, не дай бог, нарочно расстраивал ее, обиды она никогда не таила, выставляя их напоказ в нужный для нее момент, что и отличало ее от грешивших этим хозяев. — я, — разумовский прикрывает глаза, жадно вдыхая ночной воздух, ощущая как легкий ветер приятно развевает волосы и остужает былую пылкость, — был всегда агностиком. — он приподнимает голову, рассматривая быстро плывущие по небу пышные облака и едва ли проглядывающие звезды, перекрытые городским освещением. — но когда очнувшись в темноте я увидел тебя, живого, впустившего свет, — голос болезненно дрожит, разрушая маску непоколебимости и выдавая эмоции наружу, — я молился так, как никогда раньше, за то, что мне был дарован еще один шанс начать все сначала. вместе. и волков помнит. помнит, как разумовский до боли сжимал его руку в машине, мешая нормально вести, съеживался от холода посреди жаркого лета, укрытый пледом, как просыпался по ночам от сережиных кошмаров или кажущихся ему поначалу странными касаний-проверок разумовского, насколько реален был волков, и всегда укладывал его на своей груди, пока тот лихорадочно вслушивался в биение олежиного сердца. — я понимаю, что это не мои действия, — сергей закусил губу, пытаясь выбросить из головы изрешетенное тело волкова, — понимаю, что он брал контроль силой, но ответственность за это все равно лежит на мне. он ушел, но словно вплелся в самую глубь меня, я вижу его в себе. сережа перехватывает его запястье, оглаживая трясущимся большим пальцем, и в этом движении — весь сережа, судорожно хватающийся за существующий миг, с опаской чувствуя нефантомное тепло чужого тела и ощутимо вздывающуюся венку. — и с каждым днем, когда ты позволяешь засыпать у тебя на груди, касаться теплых губ, находиться в твоих объятьях, мне страшно от того, что я сделал с тобой, что позволил ему отобрать тебя у меня. — ты не говорил о нем, а я, как последний дебил, отказывался понимать, что все твои смены настроения, внезапная резкость — это и есть тот он, а не просто странные замашки и последствия переутомления. — олег для себя изобразил в воздухе ковычки, понимая, что разумовский, сидящий спиной к нему, все равно бы не заметил. — но я люблю тебя. ты — это ты, если ты сам не можешь простить себя, то как тебя должны прощать другие? да и если он вернётся, если он захочет, я буду любить и его, потому что я по-другому не смогу. в этот же миг, как и после обеда, как и вчера, и неделями ранее, олег позволяет, заставляет ощущать себя, лёгким движением разворачивая разумовского в пол-оборота, с напором касаясь потрескавшимися и оттого немного царапающующимися губами сережиных и смакуя привкус вишневого бальзама, нанесенного на них. волков оглаживает большим пальцем острые скулы сережи, ощущая как тот охотно ластится к рукам, с жадностью впитывая любое прикосновение. разумовский усаживается вплотную к олегу, открывая себе возможность уложить голову на его плечо, любуясь небом и облаками на нем, озаряющимися наступающим рассветом, а марго, довольно курлыкая, устраивается на сережином колене, требовательно подставляясь олегу под ласку и вызывая у сережи, гордящегося навыками пернатого манипулятора, одобрительно-умилительную улыбку. — подожди, — разумовский с напряженным видом подвисает, что-то старательно обдумывая, — ты меня сейчас припизднутым назвал?