Клятва на браслетах

      — Ты и впрямь даёшь мне такой выбор? Могу взять что захочу?       — Конечно. За помощь, говорят, принято платить щедро, не скупясь.       А у Герда в кармане уже есть плата — увесистая мошна за убитых сирен и за поверженного дракона, но она кажется ничем по сравнению со всеми богатствами сокровищницы Торгейра. С этими сваленными в кучу монетами, кронами и флоренами, и с горящими изнутри в свете факелов слитками красного золота, с кувшинчиками для вина, у которых серебряные ручки загнуты, как змеи. В окованных серебром сундуках не счесть рубинов, сапфиров и бриллиантов, которые наверняка были безбожно выковыряны из глаз южных идолов и статуй. Всё это перед ним. Он волен выбрать любую понравившуюся вещицу, потому что ярл не то что позволяет — приказывает. Ярко-синие глаза его смеются. Герд усмехается в ответ.       — А жён своих золотом небось уже обсыпал?       — Их? Самых первых, сразу после дружины. Каждая получает поровну — и всё равно за лишний камешек лицо другой расцарапает.       Ему хочется отказаться. Выпрямиться, обернуться да ляпнуть будто бы сдуру — мне бы в качестве награды, ярл, куда больше понравились твои объятия и твоя тёплая постель. В пещерах промозгло и сыро, на горных вершинах ветер дует такой, что с ног сбивает, а сюда возвращаешься — и легче жить, легче думать, суровые морские волки ударом об щит приветствуют и обращаются по имени. Нет ведьмака или выродка. Есть Герд, ярлов брат и ярлово нечто большее.       — Ну, что скажешь? — Торгейр подходит ближе. — Нравятся тебе трофеи? Возьми, вот, доброй стали.       Он только что вышел из пиршественного зала, пахнет дымком и копченой свининой, умащенная черная коса блестит — длинная-длинная, почти до пояса. Каждый Тиршах хочет себе такую же. И каждому нужно одержать хотя бы часть тех побед, что уже есть у Торгейра.       — Скажу, что ты умом тронулся.       Не нужно ему лишних цацек. Герд решительно впихивает ярлу в руки длинный церемониальный клинок в украшенных каменьями ножнах. Пьянство рождает тревогу в душе и во взгляде. Он смотрит так взволнованно и непонимающе, что Торгейру это даже по душе и он нисколько не оскорблен, скалится обаятельно и совсем нетрезво. Потом лезет целоваться. Сталкиваются лбами, носами, губами — стискивают между тел скеллигский меч, гранаты и опалы впиваются в кожу.       Поцелуй кусачий, мокрый и соленый, ибо не умеют иначе. Торгейра называют Красным оттого, что руки у него вечно словно бы ошпаренные, обожженные, кровью врагов напитавшиеся. На смуглом лице, под скулой, Герд видит шрам от волчьих когтей. Давно не приходилось рассматривать столь близко.       — Нильфгаард это так не оставит, — отстраняется, хочет его вразумить сурово. — Император придёт по твою душу.       Да хер бы с ним, отвечает возлюбленный ярл, я сам его убью.       Звуки пира совсем рядом, по прогретым и уютным коридорам крепости бродят воины с высокими султанами на шлемах, разбрасывают золото и поют песни. Разбивают рога об стены, расплескивают мёд, в щепки разлетаются лютни и флейты. Празднуют победу, празднуют унижение ненавистного южанина с раскормленными амбициями и воздают хвалу ярлу. Слава, слава, кричат они.       Слава, вторит им мысленно Герд.       — И ты, — Торгейр грубым, медвежьим прикосновением ласкает его заросшую русым волосом щеку, как не ласкает ни одну свою наложницу, — должен быть подле меня, когда это случится. Дам тебе клятву на браслете… Мы оба… Где та гривна, что я дал тебе в прошлый раз?       Герд задирает кольчужный рукав — поблескивает тускловато золото, обвившее запястье, как змея.       — Хорошо…       В палатах Тиршахов натоплено, но по телу идёт морозец. Медленно кладёт он холодеющую ладонь на браслет.       — Не клянись в том, в чем не уверен! — наказывает Торгейр, но в глазах его столько гордости и любви, что хочется отплатить за них сполна.       Император на своей земле уже остервенело рубит лес, строит карательный флот, садит женщин вышивать черные паруса, но явится он нескоро. И за это время еще найдутся у ярла поручения, еще не раз отошлёт он своё нечто большее на другой конец архипелага — за башкой змея, за шкурой оборотня, а то и просто так, вдоволь натешившись, наездившись с ним на охоту, без стеснения разделив с ним на прощание ложе. На это жаловаться не принято, ибо такой уж у ведьмаков путь, такова их судьба — нигде не засиживаться надолго. Даже там, где хорошо и где дом чувствуется в каждом камне.       — Мне придётся нарушить принцип нейтралитета.       — Нейтралитет соблюдают только те, у кого нет друзей. Нет хороших друзей.       Нет любовников, за которыми идёшь в огонь и воду. Это губит. Сколько подобных примеров живёт в сердцах и в памяти людей, но они всё равно следуют примеру несчастных и выбирают сторону.       — Ты прав, ярл.       Духу не хватает назвать его сейчас по имени. Ему-то, Медведю, не склонявшемуся перед тронами иных королей.       Они дают клятвы при свете огромных пылающих очагов сокровищницы, обхватив друг друга за запястья, обрекая себя на погибель.       — Мне снился сон, Герд, — улыбается ярл в усы, украшенные стальными колечками. — Хороший сон. Косолапый, дремлющий в солнечном круге. А может, то самка была. Если оно так, у меня сын родится. Друид растолковал…       Рассказывает и его целует в рубцы от когтей сирен на лбу. Не как женщину и не как брата — прикосновение это можно только сердцем понять, никакие объяснения не помогут.       — Что ж, — отвечает, обнимая его, чтобы уткнуться в волчий мех на плечах, — приеду к нему на наречение, если время позволит.       И ни ревности, ни обиды — женщин в жизни и у него, и у Торгейра предостаточно, но они друг у друга всегда будут единственными.       — Буду ждать тебя. Только прежде у меня будет одна просьба…       Ни один раз без этого не обходится. Ухмылка горечью секундной отдаёт.       — Снова к стрыге какой отошлёшь, ярл? И не надоело тебе?       — Что поделать… Будь ты корабелом или карлом с засеянной землей — и тогда гонял бы по поручениям.       — А будь я корабелом или карлом, стояли бы мы сейчас здесь?       Торгейр внимателен, по-ласковому настойчив и на смену темы не ведётся.       — Поезжай, Герд. На Фарерах, у гротов, что-то неладное завелось — в Харвикене больше расскажут.       — Устал я, ярл. Только вчера приехал — что, снова куда-то спешить? Мы договорились с Рольфом и Сигвальдом Соней в гвинт рубиться до поздней ночи, отыграться хочу…       — Отыграешься еще, Герд, да и я уплачу тебе сверх положенного — только выполни моё поручение. Последнее. А после возвращайся на Ан Скеллиг и гости хоть всю зиму.       Торгейр просит. И когда он просит, то отказывать почему-то страшно неудобно и неприятно — страх какой-то берёт, что охладеет, отвернётся, ворот крепости ему больше не откроет. Правду говорят, нет ничего хуже забвения.       — Поеду, ярл. Раз упрашиваешь — согласен.       Торгейр щурится довольно, с одобрительной улыбкой расцеловывает ему щеки, жарко и смачно, жжёт холодными колечками в усах теплую кожу. Добился своего. Герд об одном думает — не сорвался бы император в порыве гнева раньше времени, не ринулся бы к скалистым островам, покуда он задерживается на Фаро. А иначе как им тогда выполнить клятвы на браслетах?       Поручение то далеко не последнее. Южанин заявляется позже.