Август в Париже

В Париже всегда найдётся, чем себя занять. Можно выпить кофе в шикарном кафе неподалёку от Эйфелевой башни, можно насладиться изяществом Лувра или же поехать в Парк Монсо. Однако, с тех пор, как Вертинский получил воспоминания нацистского карателя, Франция перестала ему казаться такой симпатичной и манящей, как было доселе. Снова и снова в сны русского переводчика проникало жуткое чудовище, какой-то собирательный образ, отчего-то безумно похожий на кого-то из знакомцев. Не помогли ни прохладный душ посреди ночи, ни крепкий кофе с сигаретой на мансарде, в жидких рассветных отблесках света и темноты. Тем временем будущий извращенец, который проводил опыты на живых людях, и делал это весьма изощрённо, жестоко и увлечённо, продолжал делиться своими томными воспоминания. Поганый ублюдок. Именно так думал о нём Роман. - Замечательно. Мне всё нравится. Вы переводите так, что я даже при желании не нашёл бы, к чему придраться, - губы Бернарда растянулись в лёгкой улыбке, и его строгое лицо стало чуть мягче и добрее. А вот холод мятного цвета глаз никуда не делся. Вертинский полагал, что иначе этот мужчина смотреть попросту не может. - Благодарю, - русский говорил сдержанно и даже сухо, ибо его до сих пор гложили противоречия. Хотелось скорее закончить свою работу. - Как вы смотрите на то, чтобы пообедать со мной? Этот вопрос поставил Вертинского в затруднительное положение. Он сморгнул и пристально посмотрел на породистое лицо. Зачем Уилсону всё это? Они не друзья, и не обязаны быть друг с другом на короткой ноге. - Вы так смотрите на меня, словно я предложил вам нечто ужасное, - склонив голову набок, понизил голос мужчина. - Я просто не ожидал. - Что же необычного в моём предложении? - Эм... Хорошо, давайте пообедаем вместе. Когда и где? - Вертинский принял совершенно непроницаемый вид и приосанился. - Да прямо сейчас. Здесь. Почему бы нет? Роман обвёл взглядом просторную комнату с бирюзовыми стенами. Широкие окна пропускали много света и открывали чарующий вид на Сену. - Я согласен. Это ваша вторая резиденция? - Можно и так сказать. Здесь мне нравится больше, чем там, где мы с вами ранее встречались. Тут тише, а я ценю тишину. Идёмте. Встав, Уилсон двинулся в сторону двери. Роман последовал за ним. Вскоре они обедали говядиной в нежном сливочном соусе, пили изящное красное вино, что хотелось смаковать. Вертинский старался держаться уверенно, хотя даже столовые приборы казались драгоценными. Холод серебра дополнял этот обед лёгкими и новыми ощущениями. Эта совместная трапеза сблизила их. Бернард рассказал о своей жизни, о том, что рано осиротел, попал в приют для детей богатых лиц, а потом начал всерьёз увлекаться наукой и мечтал стать врачом. - И как, стали? - Нет, мой русский друг. Увы, меня занесло в кораблестроение. - Не жалеете? - Нет, не имею привычки жалеть о чём-то. Всё сложилось ровно так, как должно было. А после славного обеда они гуляли по Парижу, и город казался таким просторным и красивым. В нём хотелось окунуться, как в тёплые воды Сены, в новые эмоции, во что-то тревожное и чарующее. Уилсон вдруг начал раскрываться с совершенно иной стороны. Это было странно и очень волнующее, Роман чувствовал, что их с англичанином связывает намного больше, чем он думал ранее. Возможно это Париж с его вечной лёгкой и ласковой сентиментальностью подтолкнул его к удивительным и странным умозаключениям, и к очень необычным ощущениям, но Вертинский вдруг стал размышлять о том, что Уилсон, возможно, начал питать к нему интерес, потому что он смог передать в своих переводах личность этого карателя, этого друга Бернарда. И в какой-то момент русскому стало казаться, что нет того барьера, нет разности между ними, о которой он как-то размышлял. Роман подумал, что они с Бернардом могли бы стать друзьями, и могли бы найти в своих внутренних мирах что-то общее, что объединило бы их... Прозрачная нить. Мужская красота Уилсона была очевидна, и переводчик не собирался спорить с тем, что Бернард красив, что он привлекает внимание, что его, чёрт побери, хочется. Но стоило мыслям коснуться каких-то интимных моментов, связанных с мужчинами (даже совсем абстрактно), как душу охватывали страх и трепет. Вертинский прекрасно помнил, и никак не смог бы забыть, как и чем карались эти увлечения и интересы в СССР. Он давно открыл в себе влечение к представителям своего пола. Правда, влечение это было довольно редким явлением, и далеко не каждый молодой человек мог понравиться Роману. В четырнадцать лет в нём вспыхнули романтические чувства в отношении одного прекрасного парня, с которым они вместе играли в шахматы в кружке при школе. В какой-то момент оказалось, что мальчики влюблены друг в друга. Это было светлое, яркое и красивое чувство. Дальше поцелуев дело не зашло, хоть обоими очень хотелось. Но страх оказался сильнее разоблачения. Вертинский до сих пор помнил сладкие и тягучие минуты, когда они вместе с этим мальчиком, которого звали Анатолий, закрывались в пустом и сумрачном кабинете физики, и долго целовались, жарко обнимались, нагло зажимали друг друга. Делали это неловко но пылали, и очень хотели продолжения. А потом Толя вдруг перестал появляться в кружке, и они больше никогда не виделись. С одной стороны, Рома скучал, с другой, понимал, что их связь порочна, что у неё нет будущего. И это понимание давало ему какое-то внутреннее освобождение. - О чём вы задумались? - спросил Уилсон, закуривая. Курил он элегантно, красиво, естественно, поднося дорогой немецкий табак, закрученный в коричневую сигару, к своим тонким губам. Вертинскому хотелось поделиться своими чувствами и мыслями, но не с Уилсоном. Как жаль, что рядом не было доброго товарища, который бы понял все его переживания. Мало того, что он должен заниматься переводами, так теперь ещё и эти странные чувства в отношении Бернарда. Эти чувства явно были лишними, но куда от них денешься? - Я думаю о том, что вы неплохой человек, и мне где-то даже жаль что, вашим другом был нацистский каратель. - Я ведь уже говорил, что он был моим другом только в те годы, когда мы ещё оба были мальчишками. - И зачем вам тогда воспоминания о нём? Ведь этот человек не достоин памяти, он достоин только забвения. - Да, где-то вы правы. Однако, я считаю, что история должна помнить не только своих героев, Но и своих подлецов и предателей. Вертинский тут же сменил гнев на милость; он просто смотрел на губы стоящего напротив мужчины, и чувствовал что хочет их поцеловать. Откуда-то лилась славная песня на французском, такая легкомысленная... такая нежная... Красные розы на балконе первого этажа в доме на углу отчаянно и ярко горели, словно предрекая роковую ошибку. Это было дивно, дивно, это было безумно. И вместе с тем душу Романа сковали тиски страха. Бернард улыбнулся, в глазах его возникло понимание, словно он смог прочитать мысли советского переводчика. Отбросив сигару, мужчина подошёл вплотную к Роману, и положил свой длинный прохладный указательный палец на его чуть влажные губы. - Хватит. Мы оба взрослые мужчины. Не будем ходить вокруг да около. Мы оба хотим одного и того же. Поехали, Роман. И ничего не бойтесь. Здесь не Москва. Это Париж. А Париж, как говорится, город любви. Глаза Бернарда были полны какого-то весеннего льда, дикости полны, какого-то раздрая... и вместе с тем - спокойствия. Вертинский с дрожью во всём теле понял, что готов окунуться в свои давние запретные желания. Осталось сделать шаг.