Истрепанный и Безжалостный

Собрав несколько вещей, тех, которых должно хватить на пару дней, он приготовился идти. Готовился долго: целых 2 дня и 3 ночи. Обкромсал эту мысль уже до стержня и никак не мог удовлетвориться одной только мыслью. Нужно было сделать, чтобы успокоиться, решил он, закрывая старый чемодан на ржавые заклепки. Он снова в сотый раз оглядел свою комнату, как будто хотел запомнить расстановку мебели, интерьер, прежнюю жизнь, которая больше ему не понадобится. Оборвать которую он хотел тут же как выйдет за порог. И никто не посмеет ему напомнить о ней. Вообще-то размеренная жизнь не так уж и плоха, но депрессия начинается там, где ты теряешь себя. Так вот он потерял себя в этом умиротворении. Совершать утренние ритуалы, ходить на работу в одно и то же время, выключать закоптившийся чайник, когда дел по горло. Стабильность сделала свое дело — он стал никем, бренность все умерщвляет, вплоть до разнообразности мира, который теперь кажется статичной картинкой в учебнике истории. Твоя жизнь — кусочек истории, запоминаемый только тобой. Он не знал, страдал ли он от одиночества, ибо когда окружен людьми, которые тебя ценят и любят, думать о том, что одинок — преступление, ошибка, странность, непонятая другими. Поэтому в основном он молчал, даже когда хотел сказать, то молчал. И это было, как привычка, выносимо и без камня на душе. Глубокие вздохи немного облегчали нынешнее состояние, да вот только саднящее чувство под «ложечкой» мельком тревожило размозженный разум. Может эта беглость тревоги и не цепляла бы так за себя, если бы присутствовало что-то еще, на что можно отвлечься, да вот только это «еще» не находилось или не хотело находиться. Наверное поэтому все так складывается. Он собрал в горсть последнюю мелочь из копилки и поставил ту на прежнее место, словно не хотел быть замеченным. Будто действительно то, что он делал из разряда криминала. Светлая макушка еле виднелась за покрывалом на кровати, поэтому не было нужды беспокоиться об обнаружении, если все твердо уверены, что ты как всегда исполняешь долг перед Родиной, то есть, просиживаешь штаны на работе. Он встал, и тень его выросла еще больше, закатное солнце, приятно наблюдать за ним, провожать очередной день и внутренне готовиться к завтрашней суете. Голова буквально будто очистилась от всех этих будничных шлаков, даже само понятие обыденности исчезало с каждым мгновением, как солнце опускалось за горизонт, так легче было продохнуть давно застывший в легких настоящий свежий воздух. Такой, какой бывает только в далеких землях, в горах, в другом мире, не пересекающимся с этим. Это так фантастично. Он присел на дорожку. Привычная телу кровать уже казалось далекой, позабытой, словно через какое-то время он встречается с ней снова, и хоть утекло много зим, но эта встреча не чувствуется «новее», как при первом знакомстве. Чем больше он так сидит, тем больше в нем селятся сомнения по поводу того, что он действительно способен вот так запросто уйти. По-английски и без записки. Даже какая-то вина затаилась в груди перед теми, кого он бросит, когда даже и первого шага не сделал, даже попыток не было прежде. На что он только надеялся? Разве он может просто исчезнуть, словно и не было в помине такого человека как Зик Йегер: сын, брат, друг, любимый? Куда денутся эти неформальные названия для него, обозначающие не слабую связь между людьми? Этот уход будет означать потерю всего, финальный аккорд, опрометчивый поступок, о котором он будет жалеть после его свершения и после вспоминать в особо тоскливые моменты по прежнему дому. Даже если он после ухода напомнит о себе, имеет ли право беглец рассчитывать на какую-то поддержку, понимание без скрытой под коркой фальши или, может, она будет совсем на поверхности? По-любому не все встретят его с положительными эмоциями. Скорее всего даже никто, если учитывать придуманный им срок скитаний в поисках себя. Да и когда он озвучит причину своего ухода, так тем более в отношениях проявится пропасть, только разрастающаяся опять недопониманием. И будет расти и расти, пока неловкость не дорастет до такой степени, что в одной комнате с близкими будет находиться нелегко и уже неважно. Разболелась голова. Лучше бы он скорее суетился и убрался отсюда, пока кто-нибудь не пришел чисто по случайности, по иронии судьбы не вовремя, когда это бывает в ее важнейшие моменты. Зик стоит у порога, натягивая плотные сапоги, которые должны прослужить только какое-то недолгое время его путешествия, но он уверен, что в дороге ему будет некогда да и незачем думать о таких мелочах как комфорт. Затем на его плечи опускается увесистое пальто — весна в этом году заявлена более холодной, чем обычно, — и угрюмо успевает подумать за пару секунд, о том, что весной жизнь расцветает, и о том, что делает он. В придачу к собственной уверенности он запихивает в карман верный портсигар, когда-то подаренный отцом, только врученный подарок был преподнесен без особой отцовской любви, так, по делу, и эта вещь укрепляла только убеждение о разумности в совершении отчаянного поступка. Он застегнул верхнюю одежду на лакированные пуговицы и без задних мыслей вышел за порог, оставляя квартиру незапертой; незачем, все равно скоро должен вернуться брат или отец с Карлой. Они обычно навещают Зика в четверг, и почему-то он решил выбрать именно этот день. Наверное, чтобы им было больнее от его ухода и совестно. Они будут скучать, думает он, через месяц он скорее всего отправит письмо или как-то свяжется с ними, чтобы уверить в своем здравии и узнать, не пошатнулось ли чье-то здоровье от его побега. А потом через год он позвонит для того, чтобы только напомнить о себе и, может, его кто-то по-прежнему будет называть «любимый». Ему хотелось в это верить самую малость, все-таки даже такому мудаку как Зик Йегер не чуждо все человеческое. Мужчина вышел на улицу, кучевые облака стайками с усилием проплывали небосвод, будет дождь. А он даже зонта не взял. Через дорогу был небольшой ларек, где он мог раздобыть нужную ему вещь, но он прошел мимо, как будто теперь его не будет касаться ничего из материального мира, даже погодные условия. Ноги прошли пару метров от силы, но Зику захотелось повернуться, как-то попрощаться с местом, в которое он вернется еще не скоро, если душа изъявит настолько невыносимое для игнорирования желание. Он делает еще пару решительных шагов, пока не останавливается от знакомого голоса: — Зик, постой! Да стой ты! — кричат ему вслед, и мужчина следует приказу. Хотя мог этого не делать. На всю улицу слышен ритмичный топот подошв, так как время конца рабочего дня еще не подошло, поэтому снаружи ни души. А вот пары у некоторых уже закончились. Эрен хватает того за предплечья чтобы затормозить. И не до конца переведя дыхание, говорит: — Куда ты? — он перевел взгляд на чемодан в руке и сравнил Зика с одним из книжных персонажей, они обычно ведут бродяжнический образ жизни. Ему не понравилось это сравнение. Зачем-то вдруг брату понадобилось это форсистое старье. — Зачем тебе это? — Я ухожу. — Куда? В смысле? — Эрен… — он призадумался, стоит ли говорить все как есть или остаться с этой недосказанностью? И то, и то пошатнет доверие брата к нему, и пропасть будет разрастаться все больше после слетевших с губ слов. — хочу начать жизнь с чистого листа. Не вижу смысла оттягивать это. — И тебя ничего не держит? — Держит, но… Мне понадобилось немало сил и времени все обдумать, я решил. — Так ты все решил… — остолбенел парень, будто до этого разговора тревожился над этим ответом. Он закусил губу от досады. — Зик, почему? — Моя жизнь меня не устраивает. Нет, я не про тебя, а про все остальное, понимаешь? Я здесь чужой, отец меня не ценил, твоя мать меня не принимает, хоть ты и скажешь, что это не так, черт бы побрал эту работу. Да и неважно это все уже. — Ты никогда не говорил об этом никому. Почему ты не сказал раньше? Может, если бы он говорил о своих проблемах, то сейчас бы не дошло до этих неловких объяснений посреди улицы? Он старше Эрена почти на десяток, а все еще непоколебимо убежден в незначительности всего, что происходит в пределах его черепа, глубоко в мозге. Что ж, ему нечего было ответить. Зик так долго сосредотачивался на этом плане, что других выходов из ситуации не видел. Однако, что сейчас мог сделать брат? Старший никогда не сравнивал Эрена и отца или Карлу, как он относился к Зику. Младший как-то автономно выделялся всегда в его кругу лиц, что мужчина и не задумывался над этим. Эрен просто есть, а Зик и не подумал, что бросая все, он не увидит долго и брата тоже. — Давай зайдем, — Эрен нерешительно тянется к его руке, ожидая, что Зик отдергнет ее, словно перед ним уже не Зик вовсе. Но мужчина никак толком не отреагировал, видимо, это хороший знак, что не все потеряно. Что он не потеряет его всё-таки. Зик снова заходит за порог приевшихся стен. Эрен проходит следом и захлопывает за собой дверь, пока он уверен, что брат потерял бдительность и еще не вкурсе что так просто ему не позволят сделать и попытки уйти отсюда. Зик поставил чемодан на пол и отпустил его ручку с такой осторожностью, будто прилип к нему и поморщился как от физической боли. Ну почему все так обернулось? — Давай, выдохни, — изо всех пытался приободрить Эрен, хотя был хорошо осведомлен о провальности своих попыток и мог не пытаться, если бы не Зик. Он сжал губы и кулаки, стоя над сидящим на кушетке, тот посмотрел младшему в глаза заторможено и устало. Скорее бы Эрен уже закончил свою тираду, пока не стало поздно. — Зик, расскажи. Они переместились в гостинную. Мужчина сидел в пальто, но не из-за стоячего в комнате холода, просто эта вещь была единственный прикрытием для него, так называемым панцирем для собственного спокойствия. Эрен не противился его желаниям. — Эрен, зря ты все это устроил. — Нет, это ты все зря устроил. Почему именно этот способ? Ты меня винишь в максимализме, а сам ведешь себя ни лучше. Давай рассказывай. — О чем? Я все рассказал, лучше не стало. Ты хочешь помочь, только не поможет. — Ну ты и мудак. Можешь все так бросить легко? Ты думаешь, что никто тебе не нужен, что ли? Что ты никому не нужен? Что можешь все решить сам? Да нихрена ты не можешь! — Заткнись! — Нет! Какого хрена ты выбрал именно уйти? Не потому ли, что думаешь, что никому не сдался? Так вот, ты совсем чокнулся и не умеешь решать проблемы, если ты не в курсе! Ты мне нужен, об этом ты не подумал? — Да ты даже никогда не показывал этого! — Ну значит, я такой же мудак, как и ты! — Отлично. — Супер. Неловкая пауза только сильнее растягивала нить напряжения. Раскаленный воздух в помещении разбавился ветром с открытой форточки, и поток эмоций в голове стремительно сменялся бездушным умиротворением. С каждой секундой молчания натянутая струна между ними расслаблялась под течением времени. Успокоившись, обоим стало как-то неловко, вот то, чего один из них боялся: неловкое молчание и совершенная бездумность в голове, неимоверно уничтожающая весь подъем духа на решительный побег в геометрической прогрессии. Им обоим было о чем подумать: Зику о себе, Эрену о Зике. Старший задумался о сказанных младшим вопросах. Ну вот ушел бы он, что было бы? Скитался да ныл о прежней жизни, а потом тут же с замиранием сердца думал обо всех тогдашних невзгодах, и все жалобы сходили на нет. А на вопрос «Почему же он все же тосковал» так и не находил себе ответа, даже не анализируя душевные порывы повернуть назад. Сейчас он понял. Он мог бы уйти хоть куда, его бы действительно ничего не возмущало и не возникало бы позывов о том, чтобы вернуть все на свои места, если бы с ним пошел кто-то. Кто-то, кому он был дорог, и решился исчезнуть в один миг с ним. Это был Эрен. Он мог бы так поступить не потому что это очередное приключение, а потому что у него есть брат. Пойти не ради Зика, а ради жизни с ним. И Зик только сейчас осознал, не подсознательно где-нибудь в беспредельности тайн, скрываемых нашей природой даже от нас самих, а напрямую. Ему было бы все равно где жить, только бы жить с братом. Вот только младший, кажется, осознал это с самого зарождения общения между ними, но скрывал упорно, тоже в силу своего строптивого характера. А вот Зик не допер, а еще старшим называется. Кому расскажешь — мелкий мужика поучает — не поверят, смеху будет. Зик подавленно и горько рассмеялся, ловя взглядом обалделый Эрена. — Чего? — недоуменно вскинул брови парень. Не доскрывался ли брат до нервного срыва? Теперь он точно не отпустит его в таком состоянии. Да и, если честно, Эрен уже был железно настроен на откат этой безумной идеи. — Ничего. Ну ты и балбес, — в шутку произнёс между смехом старший, пихая парня в бок. — довел. — Сам ты балбес! — он в отместку боднул его в предплечье. — Нет, я идиот. — Твоя правда. Зик обронил взгляд на стоявший в коридоре чемодан, ждущий своего часа.