Делай всё что захочешь

В мифах пишут, что Афродита - прекраснейшая из богинь, и сотни художников, скульпторов и поэтов старались воспеть эту самую неземную красоту, но ни один не смог запечатлеть её во всём великолепии – даже обожаемый Разумовским Боттичелли написал богиню с пусть и привлекательной, но человеческой женщины. Каким бы шедевром ни было «Рождение Венеры», в изображении оставались черты приземлённого и простого. Едва ли Афродите пришлось бы по вкусу такое сравнение, ведь каждый раз как до неё доходил слух о существовании в мире смертной, способной ликом и станом сравняться с Анадиоменой, он выводил её из себя. Олег уверен – увидь богиня сейчас Разумовского, то непременно сошла бы с ума от зависти, и её красота растворилась бы в первозданном Хаосе, плещущемся средь отблесков пламени камина и туманной пьяной поволоки на дне расширенных агатовых зрачков Серёжи. Быть может, сошедшую на берег Афродиту и облачили в вышитые златом одеяния и голову её украсили короной из благоухающих цветов, но иссиня-чёрный шёлковый халат и рыжее золото волос выглядели на Разумовском намного дороже и изящнее, ибо в первую очередь украшением является он сам. Может, Афродита и богиня красоты, но лежащий в полумраке на смятых подушках и скомканном одеяле разморенный и пьяный Серёжа – само олицетворение красоты, будто ради описания его и придумано было то слово. Разумовский безумен и в безумии великолепен настолько, что Троя, заразившись им, ради Серёжиной умопомрачительной красоты сожгла бы дотла сама себя. Чудом доживший до сего момента Олег чувствует, как горит его сознание, в котором запечатлевается и насмешливый хмельной взгляд из-под полуопущенных ресниц, и шрамы на бархатной коже, и каждый изгиб тела – это вечернее видение останется с Волковым навсегда. Разумовский подрывается с кровати – шёлковый халат чуть спадает, обнажая украшенные веснушками, словно ночное небо, усеянное звёздами, плечи. К Олегу не подходит – кружит пьяный по комнате, иногда к бутылке крепкого ликёра прикладываясь, и смотрит не в глаза, а прямо в душу, выжидающе, как хищная птица. Птица, да…? Больше не наблюдая со стороны, Олег решительно направляется к Разумовскому, хватая его за тонкое запястье мёртвой хваткой. Он пахнет как два часа ночи – терпко-сладким алкоголем, сумеречной прохладой и жаждой острых ощущений, которых ему так не хватает, поэтому притягивает Волкова поближе и произносит негромко: - Иди ко мне. Говорят, Афродита родилась из капли крови, упавшей в море, и как у любви, так и у богини много имён и обличий. У Сергея Разумовского имён тоже достаточно – террорист, психопат, убийца… обличий же у него имелось всего два, и Птица, по мнению Волкова, был рожден из первой пролитой на асфальт капли крови рыжеволосого забитого мальчика, чьи руки не были подготовлены к драке с другими детдомовцами и с несправедливостью жизни. Мальчик вырос в уставшего и измученного взрослого, а надёжный защитник и ночной кошмар продолжает оставаться эгоистичным ребёнком. Олег выдыхает сквозь стиснутые зубы, не в силах даже материться. Что ему с ним делать? В угол поставить? По жопе ремнём дать? - Ты же знаешь, что употреблять алкоголь с антидепрессантами нельзя. – Хриплый голос Волкова едва громче трещащих в камине поленьев. Птица на это лишь посмеивается: - А ещё нельзя убивать, подделывать документы и удерживать людей в неволе, Волче, но разве я хоть слово тебе по этому поводу сказал? - Ты вообще любишь поговорить. - Что поделать, я весьма разговорчивый, особенно когда собеседник подходящий. Стараясь не закатывать глаза так откровенно, Олег констатирует очевидное: - Твой длинный язык когда-нибудь обеспечит тебе неприятности. - Он именно этого и добивается. Чужие слова, сорвавшиеся с губ, заставляют Птицу наконец-то замолчать. Прикусить язык. - Я знаю. – Ухмыляется Волков. – Ты участвуешь? Нечто чистое и светлое в Разумовском мотает головой и тут же скрывается за чёрным как смоль крылатым силуэтом, прячется в тенях на стенах, предпочитая сегодня понаблюдать со стороны и помочь распутать или, наоборот, запутать сильнее клубок сложных взаимоотношений. - Наговорились? Птица скалится – Олег не впечатлён. Даже бровью не ведёт. Тогда незаконченная бутылка летит в камин, с грохотом разбиваясь и заставляя пламя на мгновение полыхнуть ослепительно-ярко. - У-у-упс. – Тянет Разумовский. – Рука дёрнулась. Волков всё равно не двигается и взгляда не отводит от налившихся на мгновение золотом наглых глаз напротив. Олегу бы уйти, он прекрасно понимает, что ничем хорошим это не кончится, но что-то в поведении Птицы пробуждает в нём животный интерес. - И к чему всё это? – Не особо заинтересовано спрашивает Волков. Птица играет в эту игру уже несколько недель, старательно выводя Олега из себя, но Волкову не десять лет, и даже не двадцать, чтобы вестись на откровенные провокации Разумовского – знает, что за ними обычно скрыт куда более глубокий смысл. Цокнув языком, Олег решает рискнуть и нырнуть в тихий омут с головой, чтобы побеседовать с чертями и понять в чём дело и какого дьявола им надо. - Тебе не кажется, что я был плохим мальчиком? – Вопросом на вопрос отвечает Разумовский, облизывая пересохшие потрескавшиеся губы. - Да, очень плохим. А теперь объясни, плохой мальчик, зачем ты ебёшь мне мозги? Птица прищуривается и прижимается к нему вплотную - ему можно не озвучивать, у него взгляд достаточно говоряще-голодный, но он всё равно открывает рот, опаляя горячим дыханием ухо Олега: - Хм-м-м, может, потому что я хочу, чтобы ты выебал меня? Хоть его и терзали сомнения, но, в конце-то концов, Волков не железный. У Птицы не объятия, а капкан, что на зверя поставлен лишь с одной-единственной целью – поймать себе на потеху, а потом и клеймо поставить, впившись ногтями в спину, царапая до глубоких карминовых полос прямо по татуировке. Волк – животное дикое, в лес смотрит, того и гляди убежит, а так Птица на нём хоть свой след в напоминание оставит. И в этот раз он тянется к Олегу, накидывается на свою добычу, сглатывает слюну от нетерпения. Иногда нужно напоминать Птице, что Волков тоже кусается: - Убери руки. Не то, чтобы это должно было сработать. Чуть вывести из себя, спесь сбить – да. И тем не менее стоящий перед ним Разумовский замирает, ненадолго поджав губы, будто размышляя о чём-то, и глядя на Олега отчётливо произносит: - Уложи меня в постель. Волков не успевает опомниться, как видит тёмные силуэты на стенах – крылатый и бескрылый, Птицы и Серёжи, и думает, что крыша наконец-то отправилась в полёт. Она как гроб на колёсиках проносится по улочкам чертогов разума вместе с осознанием, что приговор Олегу уже вынесен, так что он ведёт Птицу за руку, грубо откидывает балдахин и толкает Разумовского на широкую кровать с высоким, мягким матрасом, в котором ещё не до конца окрепшее тело чуть ли не утопает. - Тебе лучше лечь, потому что он смотрит. – Говорит Волков. Ведь они никогда не остаются истинно вдвоём. Птица откидывается спиной на подушки, прикрывая сверкающие янтарно-золотыми всполохами глаза, и решает удивить Олега ещё раз: - Хватит уже разговоров. Ты можешь сделать мне больно, делай всё что захочешь.

***

Афродита царит над всем миром благодаря власти любви – безусловной и абсолютной, не поддающейся сомнению и не терпящей неповиновения. Горе тому, кто воспротивится ей, ибо богиня безжалостна к тем, кто отвергает её дар. Разумовский не правит миром, но сердце Волкова – в его руках, и если он пожелает, то Олег преподнесет всё мирозданье на золотом блюде и на горячее бросит головы врагов к его ногам. Во имя преданной любви. А на десерт будет Волков, и лучше бы ему подать себя самому. Что поделать, дети любят сладкое, а Олег слаще любой конфеты, слаще ликёра – Птица чувствует размеренное сердцебиение Волкова, когда проводит языком по беззащитной шее и, недовольный, вгрызается в кожу совсем близко от ярёмной вены. - Он не даст тебе то, что ты хочешь. – Голос Тряпки раздаётся по другую сторону полупрозрачной рубиновой ткани балдахина. Дети жестоки и не любят делиться, особенно Птица – Олег должен об этом помнить, когда в старших классах и на первом курсе универа на следующий день после неудачных попыток заигрываний однокурсниц появлялся на публике разрисованный всеми оттенками красного из-за бесчисленного множества отметин на саднящем местами теле. Волкова это раздражало неимоверно, а Разумовский налюбоваться не мог. Птице хочется повторить, но Олег чуть тянет его за волосы, а затем стирает ухмылку глубоким поцелуем, от приторной сладости которого способен, наверное, развиться диабет. Такие поцелуи подходят больше Тряпке, Серёже его любимому, а Птицу они злят до зубовного скрежета. - Каждое слово, падающее с наших губ, выделено курсивом. – Продолжает шептать Тряпка. – Но мы оба знаем, что ты хочешь сказать совсем другое. В следующее мгновение Птица отвешивает ему звонкую пощёчину, даже забывая, что у них одно тело на двоих, но в гневном забытьи почти не больно, а от беспокойства Олега хочется залиться каркающим смехом: - Он с тобой? Он что-то сказал?

***

Голос у Птицы как холодная сталь: - Он всегда со мной, как и я всегда с ним. А ты бы предпочёл, чтобы он был здесь вместо меня и говорил с тобой, не так ли? Чтобы Тряпка занял моё место сейчас, и я не мозолил тебе глаза лишний раз? - Я говорил не… - Говорил не называть его Тряпкой? – Прерывает Волкова Птица. – А я говорил, Олежа, что я тоже Сергей Разумовский. Только почему-то он для тебя – Серёжа, а я так – неведомая хворь, тяжёлая болезнь, птичий грипп. Так что я буду называть его Тряпкой до тех пор, пока ты не начнёшь относиться ко мне как к нему. Разумовский – не рождённая из пены Венера, и цену он себе знает, к простым смертным ревновать Олега не будет. В жизни Волкова появлялись рандомные Маши, Иры, Светы, но Олегу они были не интересны, и Птица не беспокоился на их счёт, так, помечал для вида то, что его, ведь Олег в ногах валялся буквально, а вот к самому себе ревность испытывать - это пожалуйста, это мы запросто. Птица не успокаивается, и слова льются с его уст как яд: - Ты так переживаешь за него, так печёшься. На сколько ещё тебя хватит? Сколько ты планируешь кормить нас таблеточками? До овощного состояния, пока не отчаешься и снова не уйдёшь? А я останусь с ним, Волче, я всегда остаюсь с ним, не бросаю. Взгляд Олега не может проникнуть в сознание Разумовского, а потому не видит, как когтистая рука Птицы разрывает балдахин и притягивает к себе своего жалкого создателя, с больной нежностью гладя Серёжу по щеке – тот льнёт к ладони из годами воспитываемого страха и благоговения. Волков их близость ловит в сменившемся на ненормальную теплоту взгляде, ощущает мурашками по обнажённой татуированной спине. Птица заставляет Олега почувствовать себя лишним, ненужным, никчёмным – как в старые-добрые, когда Волков осознал, что вырос его белый воронёнок и сам кого хочешь заклюёт. До смерти, как оказалось. И Олег ушёл в армию, оставив позади и Разумовского, и клятвы. Теперь Птица бередит его старые раны своими острыми когтями и стальным клювом, напоминая, что между ними высокие стены из пустых обещаний. А Олег ведь когда-то по-детски наивно надеялся, что не нарушит ни одного, данного Серёже. Нарушил. Оставил одного… одних. - Иногда я задаюсь вопросом, кого и к кому ты ревнуешь. – Говорит Олег низко и хрипло. – Его ко мне? Меня к нему? Ты не можешь выбрать, да, Серый? От жадности с ума сходишь? Так вот, и я жаден – я выбираю Сергея Разумовского. Всего. У Птицы от этого голоса по телу проходит сладкая дрожь, аж пальцы на ногах подгибаются. Разумовский в объятиях Олега смеётся, как в припадке, а потом резко льнёт ближе, тычется носом в чужой висок и садистски мурлычет: - Тогда говори, что мне делать. И Олег не знает, к кому Птица обращается, но он точно отчаянно хочет что-то сказать и не может подобрать слов, а Волков, как назло, не разберёт, что написано между строчек очередной словесной игры. У такого Разумовского как у ребёнка словарный запас ограничен – хочу, дай, моё. Или же объяснять словами через рот Птица принципиально не хочет, а значит, понимает Олег, придётся ответа добиваться самостоятельно. Добиваться – оставляя неторопливые поцелуи на острых ключицах Разумовского, спускаясь ниже и скользя губами и жгучим дыханием по шрамам. Однако с искусанных губ не срывается ни звука, и Олег поднимает голову, видя, как Птица хватает ртом воздух. Тело у Птицы и Серёжи одно – чувствительное, изгибающееся под знакомыми слегка мозолистыми, но тёплыми ладонями. Волков довольно рычит от вида того, как Разумовскому под ним жарко и хорошо, но тут же замирает, заметив что-то в бездне затмевающих радужку зрачков. Олег пропал. Снова. Рывком подтягивает Разумовского ниже, и бьёт кулаком подушку совсем рядом с его лицом, чтобы проверить свою теорию ради чего же Птица так рьяно провоцирует. И если глаза – зеркало души, то душа у Разумовского разбита на осколки, смотрящие друга на друга и заводящие в бесконечные отражения лабиринтов, но даже в них можно разглядеть истину. Птица глаз не закрывает, словно ожидает удара. Олег открывает рот, ещё толком не зная, что и сказать, однако Разумовский прикладывает дрожащие пальцы к его губам: - Тс-с-с… ты можешь сделать мне больно… делай всё что захочешь. Как птица с распластанными крыльями Разумовский лежит под Волковым, раскинув руки в стороны, принимая свою судьбу быть распятым на кресте. Но Олег нарочно целует его ладони и стопы вместо того, чтобы забить в них гвозди.

***

Афродита имела множество любовников – среди них были и боги, и смертные, но никому богиня не хранила верности. Свою любовь она дарила каждому, кто был готов её принять, и великолепные храмы воздвигнутые в честь Киприды никогда не пустовали, оставляя открытыми двери для всех страждущих, желавших её дара. В отличие от ветреной богини, у Разумовского любовник был один, а храмом служило собственное тело, и лишь Олегу позволялось входить в него, касаться идола и возносить молитвы. Как будто бы без Волкова всё плотское теряло смысл, да и после чужих рук и губ хотелось смыть с себя их ощущения, как грязь, и Разумовский стирал её – ногтями или мочалкой, до крови. Но голод оставался и с годами становился всё сильнее. Птица выгибается, старается цепляться за сильные, надёжные плечи, но руки совсем не слушаются, когда Олег двигается в нём – медленно, будто издеваясь. И можно охрипнуть от сорванных Волковым стонов, можно лишиться рассудка, если бы не уже. Где-то из-за завесы сознания до Птицы доходит голос Тряпки: - Он нам нужен. Он для нас… Договорить у него не получается – Птица заглушает мысли собственным криком, сжимая Олега внутри, и Волков оставляет смазанный поцелуй в уголке его губ. Олег Волков… это кто? Кем для Птицы является Олег? Проклятием? Спасением? Он пытается убедить себя, что раньше всё проще было: раньше были Птица и маленький Тряпка друг у друга – против всех. А потом появился в их жизни Олег Волков и забрал... что забрал? Птицу? Тряпку? Сердце Сергея Разумовского? Первое, второе и покой? Волков, казалось, отнял у Птицы всё – смысл существования в виде заботы о Серёже, несокрушимую гордость, желание мстить. Так почему кажется, что только с Олегом рядом он полноценно живёт и обладает чем-то большим, нежели остальной мир? - Скажи ему наконец, скажи… - Едва разборчиво шепчет скрытый за балдахином Тряпка. Птица теряется в ощущениях – слишком много всего, слишком жарко, он не понимает, что делать, а перед глазами всё плывёт. В попытке сфокусироваться он пытается зацепиться взглядом за шрамы, оставленные его же рукой на груди Волкова – один, два… Олег целует глубоко, словно стараясь снять с языка Птицы все неозвученные вопросы. «Почему ты всё ещё здесь?» «Почему ты целуешь Иуду?» «Почему ты?» - Потому что мы его любим. – Шепчет Серёжа, когда Олег срывает с их губ очередной стон. – Ну так скажи… - Заткнись… он услышит… - Птица не замечает, как произносит это вслух. - Давай же. Чего ты хочешь? - Грешники должны страдать.

***

Олег видит их обоих – то ли шутка помутнённого рассудка, то ли несбывшаяся мечта, но Олег правда видит Разумовского впервые, целиком, полноценно – сошлась картинка, его Венера лежит перед ним обнажённая и беззащитная после оргазма. Птица хочет, чтобы ему было так же больно, как было больно Олегу, и кладёт руки Волкова на их горло. Серёжа хочет, чтобы Олег перестал сдерживаться и высказал всё, и потому не сопротивляется. - Ты ведь хочешь, правда хочешь этого, ну так сделай! – И во взгляде пылает как жертвенный костёр чистое безумие. Но Разумовский… Разумовский хочет, чтобы эта боль наконец-то прекратилась и для Олега, и для них. Как-нибудь. Желательно – руками Волкова. Теми самыми руками, которыми Олег разбивал лица задирающих Разумовского мальчишек в детдоме и в школе. Теми самыми руками, которыми Олег вытащил Разумовского из тюрьмы и из цепких лап древнего божества. Теми самыми руками, которые Олег убирает с шеи единственного человека, на которого ему не наплевать – отбитого на голову, но своего, родного. Птица не понимает и из-за этого только сильнее злится – по всем канонам Волков уже давно должен был выместить на нём свою боль и ненависть, но отчего-то продолжает сдерживаться, смотреть так нежно, как будто ему правда не плевать на них обоих. От этого взгляда внутри всё перемешивается – бабочки в животе, бешено стучащее сердце, два на одно тело сознания. - Нет, это ты хочешь, чтобы я этого желал. – Говорит Олег Птице. – Тебе было бы проще, ненавидь я тебя. Ты не понимаешь, как тебя можно любить после всего, что ты сделал. И каждое последующее слово ранит почти так же больно, если не больнее, выстрела в грудь. Каждая произнесённая Олегом фраза повторяется эхом в голове Разумовского, собственным голосом: - Ты так отчаянно пытаешься отдалить себя - не даёшь доверять никому, кроме себя, не позволяешь любить никого, кроме себя. Стоит тебе, другому тебе, позволить себе положиться на меня, быть любимым мною, – ты сходишь с ума от ревности и страха. Дети ненавидят проигрывать. Птица не ребёнок, но ребёнком сотворён, и ради него, ради них, выигрывал битву за битвой, под контролем всё держал, и сейчас пытается хорохориться: - Я не боюсь. Я ничего не боюсь. Я стрелял в тебя! - Что-то такое припоминаю, ага, было дело. – Кивает Волков. – Вряд ли забыть удастся хоть когда-нибудь. Только и ты вспомни – это я научил тебя стрелять – куда и как. Ты справился отлично – рука не дрогнула. Попал так, чтобы я смог протянуть ещё немного до приезда скорой*. - Я бы так не смог. – Подтверждает Серёжа. Птица неверяще мотает головой, прогоняя навязчивый шёпот Тряпки – Тряпки, чтоб его, который должен сидеть и помалкивать, не мешать – и отталкивает от себя Олега: - Уходи. Проваливай! И закрой за собой двери. Ребёнок бьётся в истерике, огромными чёрными как прогнившая половина души Разумовского крыльями закрывается от всех – от Олега, от самого себя. Когда, когда, когда Волков перестал быть одним из винтиков гениального до неприкрытого сумасшествия плана Птицы? Когда, когда, когда оказался аппаратом жизнеобеспечения? Птица его собственными руками отключил, мол, не нужен ты, Олег, и без тебя сердце будет гнать кровь по венам, лёгкие кислородом наполнятся – прощай, Волче, спасибо за участие, дальше мы сами. Да, сами, конечно же, сами – в тюрьме уже осознание приходит, подступая к горлу приступом тошноты от отвращения к самому себе, пикирует предвкушающим пиршество богом-вороном, разрывает на клочья остатки разума. А теперь выясняется, что Птица нарочно стрелял, чтобы Волков выжил? - Потому что мы знаем, что он нас спасёт… Всегда спасал. Серёжа гладит оперенье Птицы. Боится, всё ещё боится, ненавидит даже, – как самого себя-то не ненавидеть? – но продолжает бережно касаться напряжённых крыльев. Это тот Серёжа, который рос на его глазах, которого Птица защищал от всего мира, возводил на вершину Олимпа, а затем обоих скинул вниз? Как же их жизнь помотала… А Волков не уходит, продолжает добивать – укусами, засосами, прикосновениями. Птица уже на грани – Олег ненадолго отрывается от бархатной нежной шеи, любуясь десятками алеющих меток, остановленных им вместо асфиксии. Хотя Разумовскому всё равно каждый вздох даётся с трудом, как будто он дышать разучился благодаря тому, что произносит Волков дальше: - Да даже если бы ты стрелял на поражение. Я не собираюсь тебя наказывать и делать тебе больно, Серый. Ты прекрасно делаешь это сам. Разговоры про святых и грешных – это вообще не по адресу, сам же сказал. Что изменится, если я тебя ударю? Всё что я хочу, так это чтобы ты доверился мне. Я не стану твоей золотой клеткой, но я буду следовать за тобой. За вами обоими. Через Ад. До конца. Птица молчит какое-то время, смотря в глубокие, кажущиеся абсолютно чёрными в полумраке комнаты, глаза Олега, а затем выдыхает сквозь стиснутые зубы. Сдаётся – хуй с ним. Он думает, что довериться Волкову – едва ли хуже, чем пройти через всю ту мясорубку, случившуюся в жизни Сергея Разумовского, и прячет голову на груди у Олега. - Ты отбитый, Волче, наглухо. Но другой нам и не нужен. Характерами не сойдёмся. Как стекло от разбитой бутылки в камине медленно плавится по краям, так и Разумовский начинает таять в его объятиях – Волков делает это специально, ведь на собственном опыте знает, что если подбирать осколки голыми руками, то он непременно порежется. Уже резался, и ещё не раз поранится в будущем. И что с того? - Можешь сделать мне больно… – Говорит Олег. - Делай всё, что захочешь… – Вторят ему в один голос Птица и Серёжа. Любовь Волкова и Разумовского слепа и безумна и требует невероятных жертв и времени для прощения, но, может быть, именно благодаря ей они ещё остаются в живых.