Таким, какой ты есть

His eyes, his eyes / Его глаза, его глаза Make the stars look like they're not shining/ На небе звезды затмевают, His hair, his hair/ Его волосы, волосы Falls perfectly without his trying/ Сами собой волной спадают, He`s so beautiful / Он прекрасен, And I tell him everyday/ Я ему каждый день твержу Сквозь толстое стекло не проходит ни звука. Игорь старается не мельтешить, но он всегда смотрит. Он переживает каждый чертов раз, приводя сюда Сережу. Здесь он меркнет. Переживает что-то глубоко личное и болезненное, но это помогает ему. Здесь им дают каждый раз новый и новый рецепт, от которых Сережа бесконечно спит и плохо выглядит. Игорю тяжело приводить Сережу сюда, но вместе с тем он понимает – все это помогает. Вот и сейчас он замечает, что на Сережиных щеках не отсвечивает слезы, что он говорит, а не молчит, как в первые разы. Затем он ловит взгляд Сережи сквозь стекло. Его улыбку. Значит все это стоило того. Все ночи, когда его рвало от неправильных таблеток, все ночи, когда от недостаточной дозировки Сережу трясло от панических атак, когда он, весь мокрый и холодный, пытался вжаться в Игоря сильнее, лишь бы наконец согреться и уснуть, значит все это было не зря. Сережа выходит из комнаты напряженный меньше обычного. Он смотрит на Игоря так, что вся его предыдущая жизнь почему-то не имеет никакого значения – только здесь и сейчас, когда они слышат, что в следующий раз их ждут не через неделю, не через две – через месяц. Месяц – это огромный срок для них, живущих день за днем от встречи с психиатром до новой встречи с ним же. Бесконечная арт-терапия, борьба с памятью, озвучивание всего, что так сильно разбило личность Сережи – он просил, умолял Игоря быть с ним там, за дверью, и слушать, но ему не позволили. Сереже не дали завязать выздоровление на другом человеке. Ему не дали повторить старую ошибку. Через боль, слезы, депрессию, головные боли от таблеток, вегетативное состояние от первых высоких дозировок его собирали заново, объясняя, как нужно было поступать. Как нужно было думать, чтобы этого не появилось. Чтобы признать, что Птица – это тоже он. Он сам, более сильный, более решительный, но вместе с тем – опасный, который подлежит самоконтролю. Игорю приятно видеть его сейчас. Его вернувшуюся способность улыбаться. Здоровый блеск в глазах, которые так тепло смотрят на Игоря. Отросшие волосы – и та ужасная ночь, в которую он рассказал, почему их обрезал. Столько бессонных ночей позади, когда Игорь слушал – мечтал бы просто обнять и молчать, но слушал, потому что это нужно. Столько раз, когда он звонил ночами Рубинштейну, заспанному, но не злому – почему рвет, почему он не просыпается, что сделать, за чем бежать, что еще купить. Столько денег ушло на таблетки. Столько часов ожидания подле класса арт-терапии. Столько часов бесед, в которой было много боли, страха и воспоминаний, которые Сереже нужно было пережить заново. Пережить правильно. Тогда, полгода назад, худой, бледный, с болезненно проступившими скулами, неровно обрезанными волосами, он попросил Игоря помочь. Игорь не смог отказать. Был рядом три месяца. День за днем, сразу после работы, иногда вместо – ощущал то, что нужен. Питался тем, что нужен. Никогда прежде не испытывал такой огромной ответственности, как в первые три месяца, когда означал единственный якорь в нормальном мире для Сережи. Не представлял, почему это делает. Не знал, что ответить Юле, когда она наконец ушла от него, не понимая, почему он так поступил. А теперь понимает Спасти мир – что есть мир, которому плевать на тебя, если ты можешь совершить подвиг для одного и изменить всю жизнь навсегда. Он хотел уйти. Поначалу часто – когда сильно пугался. Ничего прежде не боялся, а потом увидел болезнь как она есть…. И испугался. Затем думал, что бежать – это трусость. Оставался день за днем, ночь за ночью. Был парализован каждым бессильным «Игорь», каждым доверчивым взглядом, который молил его о помощи. Если бы он ушел, чему-то пришел бы конец – снова городу… Или самому Сереже. Он подписал за него все бумаги, взял всю ответственность. Три месяца жил так, не представляя, какая логика может все это объяснить. А потом ощутил первое неуверенное, слабое объятие и ощутил себя на такой высоте, где никогда не был. Ощутил себя таким сильным, как никогда прежде не знал. Первая крошечная победа, первые осознанные мысли – все это ощущалось Игорем так, словно он совершал подвиг. Но настоящие подвиги на деле принадлежали Сереже. Об этом он твердил ему тогда, когда было совсем плохо. Когда он нашел его на крыше, готовым шагнуть. Он слышал всякое: «Тебе тяжело со мной». «У меня нет шанса». «Все бесполезно». Иногда через силу, через сопротивление тащил на новый сеанс, иногда через плечо. Иногда на руках. Иногда звонил и говорил, что Сережа не сможет, когда его было не разбудить. Когда он катался от болей в животе – сильные таблетки давали побочные изменения. Когда он сидел рядом с ним, такой же бледный и мокрый, и ждал скорую, пока они поставят очередной укол. В ответ он говорил: «Все выйдет». «Все будет нормально». «Ты молодец». А потом впервые сказал: «Я рядом». Потом он понял, что не сможет быть просто рядом. У Сережи не выходило двигаться дальше, не было никакого прогресса, и тогда Игорь понял, что это требует его участия. Он впервые лег с ним рядом на один диван ночью и обнял так сильно, как мог. Все покатилось по накатанной так быстро, что Игорю некогда было сожалеть. Миллионы новых преподавателей, студентов. Новые и новые разговоры. Все для того, чтобы Сережа пережил травмирующие моменты правильно. Не делясь на личности. Не слушая голоса. И они… уходили. Это требовало от него столько сил, что дома он просто молчал, сидел и смотрел в одну точку, либо ложился спать. Но теперь Игорь не наблюдал со стороны. Он был действительно рядом. Обнимал. Говорил что-то, что казалось ему более успокаивающим. Когда Юля в очередной раз позвонила и снова спросила спокойно, что с ней было не так, Игорь смог ответить: это с ним. С ним все не так. Он остался ради тех невероятных ощущений, которые получал, когда Сережа совершал очередной прогресс. И вот он, тот момент, когда их отпускают впервые надолго, и Игорь смотрит на Сережу новыми глазами, на его мягкую улыбку, робкий неуверенный взгляд, подаренный Сереже, на его длинные волосы, стянутые в узел, Игорь понимает. Он влюблен. I know, I know/ Могу сказать, When I compliment him he won't believe me/ Он в мои комплименты не верит, And it's so, it's so /И так жаль, так жаль, Sad to think that he don't see what I see/ То, что вижу я, ему не заметить, But everytime se asks me "Do I look okay?"/ Но всякий раз на вопрос: "Ну, как я смотрюсь?" I say/ Скажу Если прежде Игорь думал, что его присутствие рядом с Сережей нелогичное, то теперь ему еще хуже. Он больше не так сильно нужен – уходит на работу и находит Сережу в сознании. Удивляется, когда звонит телефон – прежде у Сережи не было вообще никаких инициатив или порывов что-то сделать. Игорь приходилось насильно тащить его в ванную. В нем не было жизни. А теперь по утрам они вставали вместе, но не обсуждали это. Не обсуждали то, что по ночам Сережа так же сильно прижимается к нему во сне, а Игорь больше не может без этого уснуть. Что Сережа сам пьет свои таблетки, и Игорю приходится расслабляться на этот счет. Что на работу они собираются вместе, и пока Игорь тупо моет лицо, Сережа успевает сотворить со своей кожей тысячу каких-то манипуляций, отчего он слишком приятно пахнет и потрясающе выглядит. Игорю сложнее это скрывать. Сложнее молчать, но он переживает – нельзя его тревожить. Нельзя доводить до срыва. В первый день, когда Сережу ждет машина до своей башни, у Игоря странное ощущение, что он теряет свою уникальность. Теряет свою важность. У него – суточное дежурство. Прокопенко отмазывал от них Игоря так, как мог, и это первый раз за долгие недели, когда ему действительно нужно выйти. Сутки, в которые он должен оставить Сережу без присмотра. Сутки, и если что, его не будет рядом. У Сережи – осознанный взгляд. Легкие движения. На нем – новая одежда, которую они ездили покупать сразу после посещения психиатра. Рубашка сидит на нем идеально. На руках – часы, что включаются каждый раз, когда он поднимает руку. - Ну как я? Он спрашивает Игоря так искренне, что Игорю не соврать. - Лучше всех. У него такая широкая улыбка, что Игорю практически больно. Вряд ли он может сейчас – когда у них получилось добиться какого-то настоящего успеха – говорить о том, что чувствует. Поэтому Игорь молчит и с трудом отрывает взгляд от его лица. Он думал о Сереже с восхищением даже тогда, когда он, едва живой после бессонной ночи, когда в нем не было ни единого проблеска жизни, находил какие-то силы, как-то одевался и шел туда, где ему говорили неприятные вещи, чтобы вылечиться. Он шел, потому что не сдался. Он был так же прекрасен, как и сейчас, высокий, с прямой спиной, своими светлыми глазами нереального золотого оттенка, со своими рыжими волосами, которые Игорь столько раз завязывал, чтобы хоть как-то привести его в порядок. Все, что есть Сережа, они собирали вместе. Сережа, Игорь и Рубинштейн, который за все время ни разу не сказал, что присутствие Игоря – ненормально. Он считал присутствие Игоря лечебным. Игорь выходит с тяжелым сердцем. Он проверяет, не забыл ли мобильник, ключи, табельное, удостоверение. Сережа, привалившись к стене лифта, смотрит на свой телефон – он не включал его полгода. Его ждут в своей соцсети, Игоря – на работе. И все так странно, словно он не был на грани жизни и смерти, а Игорь не держал его из последних сил. Все меняется, как если бы перед ним уже не больной человек, который не может без него, а вполне взрослый и самостоятельный мужчина. Слишком красивый, чтобы Игорь вообще мог претендовать. Сережа поднимает руку убрать волосы с лица, и на его часах – он, Игорь. Когда только успел снять? Кажется, вчера. Сережа замечает взгляд Игоря и становится таким же неуверенным, как и прежде – и весь призрак успешного взрослого человека тает. Словно он переживает, что не спросил Игоря. Как он, черт возьми, должен промолчать? Притягивает к себе, обнимает, как прежде тысячи раз, но молчать больше не может. - Я люблю тебя. Говорит и так позорно быстро сбегает, что просто не может в это поверить. Улица встречает его теплым июльским ветром, и у Игоря быстро стучит сердце. Может быть, от того, что он бежит в сторону метро, как оглашенный, хотя собирался сесть в машину Сережи и прокатиться, может быть от того, что сказал впервые то, ради чего существовал все это время. When I see your face / Не хотел бы я There's not a thing that I would change/ Ни чёрточки лица менять, 'Cause you're amazing/ Ведь ты прекрасен Just the way you are,/ Такой, какой ты есть, And when you smile/ Улыбкой ты The whole world stops and stares for a while/ Заставляешь этот мир застыть, 'Cause boy you're amazing/ Ты, милый, прекрасен Just the way you are/ Такой, какой ты есть Тяжелое дежурство. Тяжелая ночь. Подозрительно молчащий телефон. Страх и паника, тревога, которая нарастала с каждым шагом в сторону дома. Игорь летел туда, как оглашенный, не замечая людей, что уже ползли на работу, когда он с нее шел. Он взбежал по лестнице наверх, не доверяя скорости лифта, и принялся перебирать ключи, понимая, что руки дрожат. Воображение подкидывало тысячи неприятных картинок. Форма, в которой он вынужден дежурить, насквозь промокла от его бега. Ключи падают со звоном на бетонный пол пролета, и Игорь матерится вслух. Квартира встречает его тишиной и утренним полумраком. Он ездит взглядом по комнате, пытаясь найти Сережу. Находит на диване спящим. С плеч сваливается минимум Эльбрус. Игорь опускается на колени перед диваном. Сережа спит, завернувшись в его куртку. У него – совершенно расслабленное и невинное лицо. Куртка больше него в несколько раз, а волосы скрыли половину лица. Облегчение Игоря являет ему собственную усталость. Все мышцы болят от ночных забегов, от драк, на руках – опять содранные костяшки, которые уже не заживают нормально. Он весь мокрый и, вероятно, жутко воняет, так что Игорь уже собирается подняться и хотя бы дойти до душа. А раньше сразу падал на кровать. - Игорь! В его имени столько всего вложено, что Игорь без сил падает обратно на колени. Он не может делать вид, что ничего не говорил. Не может делать вид, что его жизнь свободная и независимая, как прежде. Все, чего он раньше так отчаянно добивался, ничего не стоит по сравнению с тем, что он ощущает, понимая, что эта утренняя улыбка – ему. Разве это адекватно? Спасение жизни и…. и эта улыбка, от которой у него все так внутри болит, от которой Игорь понимает, будто совершил что-то стоящее в своей жизни. Сережа так мнет куртку, будто переживает за то, что в ней спал. Но Игорь больше переживает за то, что он сам не спал с ним первую ночь. Впервые за долгое время ему совершенно нечего сказать. Он уже сказал, в лифте, а теперь не знает, как жить дальше. Не имеет право снова вести Сережу на неровную дорогу, в которой его могут убить на дежурстве, а он… снова потеряет и больше не оправиться. - Ты не звонил. - Я… Я смотрел геолокацию, - у Сережи на телефоне – их старое фото. Игорь едва его помнит – оно в самом начале, когда Сережа похож на призрак. Все, кто их видел, были уверены, что у Сережи рак или лейкоз. Сам он – растерянный, но, кажется, уже тогда смотрящий на Сережу этим взглядом. – Я боялся помешать. - Ты никогда мне не мешаешь. Во взгляде Сережи – столько вопросов. У Игоря – один ответ. Ему неловко от того, что сейчас, когда Сережа должен восстанавливаться и не подвергаться стрессом, он вынужден обрушить на него свои чувства. Но Игорь не из тех, кто умеет врать или скрывать. - Почему ты… - взгляд Сережи – на куртке Игоря, что он все еще мнет в руках. – Ведь я мог не справиться. Почему ты остался? - У меня не будет другого ответа. Удивленный взгляд, приоткрытые губы – Игорю невыносимо на них смотреть. Наспех завязанные на ночь волосы, смешно торчащие во все стороны. Впервые появившийся намек на щеки – он только недавно стал снова есть. Что он должен сказать? Что он любит в нем все? Его волю. Его стремление, его силу встать и идти дальше. Его ум. То, какой он беззащитный и какой сильный одновременно. То, что если захочет, может уделать и уложить Игоря на лопатки, но при этом совершенно не сможет без него уснуть. Ему так хочется коснуться Сережи. Зачем спрашивать, если шесть месяцев его жизни прошли только рядом с ним? Разве это неочевидно? Он бросил все, что когда-либо для него имело значение. Осознал, что ничего не чувствует к Юле. Какой-то мимолетный интерес, может быть. Это не идет ни в какое сравнение с тем, что он ощущает сейчас. Смесь нежности, смущения, неуверенности и легкого желания. - Я тут подумал, - у Сережи в руках коробочка. В ней – часы как у него, только более темный ремешок. Сережа крутит их, и они являют изображение. На ней – их вчерашняя фотография. На ней Сережа улыбается и выглядит здоровым. На ней Игорь кажется счастливым. - Но, наверное, ты не станешь носить их на ра…. Игорь застегивает их на руке. Станет. - Игорь, ведь я болен. Я не поправлюсь навсегда. Всем своим видом он пытается извиниться. Смотрит исподлобья. - Было сложно не заметить. Между ними – месяцы борьбы. Месяцы усталости, отчаяния, рецептов, таблеток. Отсутствия желания жить. Между ними – доверие и связь. Вместе прошли. Вместе и пройдут. Наконец он позволяет себе ласково коснуться щеки Сережи. Тот моментально отзывается, подается вперед – Игорь держит его на уровне рефлексов. - Я люблю тебя, - Игорь наконец с облегчением целует Сережу в макушку. – Таким, какой ты есть.