Домой следующим поездом

***

Когда Джон просыпается, первое, что он замечает − это тёплое ощущение на коже, стекающее по позвоночнику, как эпидуральная анестезия. На улице идёт дождь: тихий стук по оконным стёклам, словно тысячи крошечных рук, умоляющих о том, чтобы им позволили войти. Конечно, на улице дождь, это же Лондон. Даже когда дождь не идёт. Его это не слишком беспокоит. Не сейчас. Прямо сейчас он ощущает тепло медового солнца на затылке, он под одеялом и в безопасности. Он улыбается и выгибается, чувствуя, как это, в свою очередь, отзывается тихим шепотом, движением, приглушённым скрипом старых пружин матраса и сжиманием рук вокруг него. Его обнимают чьи-то руки. Туго вокруг груди, словно драгоценный груз. Вокруг него лениво обвилась пара ног, а в голени уткнулись холодные пальцы. Джон продолжает лежать в постели, наслаждаясь моментом, и ему не хочется открывать глаза. У него давно такого не было. Он на мгновение задумывается, кто бы это мог быть − он пытается обернуться, хватаясь за щупальце, за нить воспоминаний о прокуренном баре, смеющихся глазах и горьком вкусе виски на языке. Интересно, помнит ли он её имя? Если он вообще потрудится вспомнить её имя. Он действительно надеется, что вспомнит, утро станет хуже и без безумных (Сара-Соня-Саманта) синонимов. (Когда-то была даже Шерил. Это было похоже на намеренную насмешку с небес, когда он дотрагивался до неё.) Но он не может прятаться вечно. Ему нужно... ему нужно быть вежливым. Найти свою одежду. Простыни на его голых ногах и спине напоминают шелковистую шерсть, подслащенную роскошью. А может, это просто её кожа, прижатая к нему в имитации влюблённости. Она должна знать, что Джон ничего такого не имел в виду. Он никогда этого не делает. Это отдушина, вот и всё. Он отказывается думать, для чего. Ему нужно проснуться, порыться в памяти в поисках того, куда он пошёл, где был, где есть и куда ему нужно идти. Назад в 221Б, назад к Шерлоку Холмсу. Джон вечно на своей орбите. Поэтому он открывает глаза и смотрит вниз. На бледные, тонкие, изящные пальцы. Джон видел, как эти пальцы сжимают пистолет. Он видел, как они ласкали изгибы скрипки, прежде чем из струн вырвался душераздирающий, яростный голос. Они вились над ручками чайных чашек, летали над клавиатурами, тыкали в улики жёстким указательным пальцем. Его следующая мысль: он спит. Но у него никогда не было такого резкого, такого инстинктивного, такого резко реального. Он видит каждую костяшку на пальцах, каждое волокно простыни из египетской шерсти, на которой настаивал Шерлок, когда они пошли в магазин, чтобы заменить старые, которые он сжёг накануне − он чувствует вкус виски на своём шершавом от сна языке. Он чувствует запах Шерлока, его кондиционера, его пота: элегантный и резкий, как окурки в шампанском. Сердце колотится так сильно, что он чувствует его кончиками пальцев. Позади него шевелится Шерлок. Джон вздрагивает. Губы на его затылке. Дрожь пронзает его, как удар молнии. Обрывки воспоминаний. Теперь он вспоминает, что это был праздник − пропавшая девочка была найдена в лесу в шести милях от её дома с собакой по кличке Кости. Они поужинали, выпили вина, пошли в бар, выпили ещё вина и ещё чего-то более крепкого. Смеющиеся глаза − Джон редко видел смеющиеся глаза Шерлока, и ему захотелось поцеловать морщинку на его переносице. Он никогда этого не делал. Но он должен был. Воспоминания обрушиваются на него как лесной пожар; они, спотыкаясь, вернулись домой, пьяные от хихиканья и украденных взглядов. Простыни царапали его сверхчувствительную кожу. Господи, мать твою. За его спиной Шерлок замер, но Джон знает его достаточно хорошо − прожил с ним достаточно долго − чтобы распознать то, что тот хочет сказать, по дыханию. Он притворяется спящим, достаточно хорошо, чтобы обманом заставить миссис Хадсон оставить чай и домашнее печенье на столе вместо того, чтобы разбудить его, но недостаточно хорошо для Джона. Джон чувствует, как дрожь пробегает по его рукам, словно крошечные трещинки перед землетрясением. Он ждёт, вот что он делает. Он ждёт Джона. Джон знает Шерлока и знает, как тот действует. Он напорист, он упрям, он упрям, как старый, усталый осёл в свои худшие дни, и его обиды вдвое хуже. Но Джон − это трескучий, электрический, эклектичный взрыв искр в его худшие дни, и после нескольких месяцев толкания и тяги Шерлок научился ждать. И теперь он терпеливо ждёт, о чём говорит бесконечно тихое дыхание. Джон может встать. Он может сбросить с них одеяла, вырваться из этих рук, словно из ловушки. Он может отрицать, отрицать, отрицать, желая, чтобы шесть футов под ним поползли вверх, с ногтями, покрытыми кладбищенской грязью. Он может заикаться, говорить, признавать себя пьяным, виновным и не сознавать своего преступления. Он может извиниться. Он может осторожно высвободиться и спуститься вниз, чтобы приготовить им обоим завтрак, и когда Шерлок спустится вниз, решив, что прошло достаточно времени, чтобы не вызвать подозрений, они двинутся дальше, как будто ничего этого никогда не было, и Джон будет баюкать это в своей голове, как перенасыщенный сон. И, может быть, это случится снова, и Шерлок всё ещё будет ждать, а Джон застрянет на перекрёстке. Он может повернуться лицом к нему, и глаза Шерлока будут закрыты в пародии на сон, а Джон может наклониться и прижаться поцелуем к этой морщинке посередине переносицы. Он может обхватить его руками в ответ, в равновесии, и провести губами ниже, в сторону, задевая скулы и дразня за уши, пока Шерлок не откроет глаза, яркие и затуманенные сном, и они, наконец, встретятся посередине. Джон выдыхает и чувствует, что Шерлок тоже дышит. Он ждёт. Он будет ждать столько, сколько потребуется, говорит он Джону, едва заметно поглаживая его запястье. Джон оборачивается. Глаза Шерлока открыты. Джон не может расшифровать их выражение, но всё равно смотрит. Мгновение проходит, как перышко, попавшее в смолу. Джон говорит: − Привет. Настороженность мелькает в глазах Шерлока так же быстро. − Привет, − бурчит тот в ответ. Его руки всё ещё обнимают Джона, и он прижимается к его лопаткам. − Чудесное утро, не правда ли? Хмурый взгляд, скорее замешательство, чем негатив. − Идёт дождь. Я ненавижу дождь. − Это только потому, что ты принцесса. Ты можешь пережить немного сырости, не умирая. − Говорит человек, который отказывается пить чай без подставки. − У нас достаточно сомнительных веществ на кофейном столике, нам не нужно добавлять чайные пятна в список. − Вопреки твоим доводам, чайные пятна не должны быть такой уж большой проблемой. Джон вздыхает. − Твоя логика, как всегда, фатально ошибочна. Шерлок закатывает глаза, а Джон улыбается. Шерлок не отвечает очередной шуткой. Его взгляд снова остановился на Джоне, он постоянно моргает, будто нарочно это делает. Он изо всех сил пытается замаскировать это, но Джон уже много месяцев назад проник в голову Шерлока, и завуалированный вопрос ясен и очевиден. Джон может скатиться с кровати. Он может отступить и отступить от всех шагов, которые он проделал так далеко. Он может сказать что-нибудь о завтраке, о том, как следил за Лестрейдом, об утреннем чае миссис Хадсон и домашнем печенье, и Шерлок послушно ответит и отправит всех солдат обратно на ничейную землю. Джон думает о том, как Шерлок ахнул, когда Джон поцеловал его в первый раз прошлой ночью под мерцающими безмятежными уличными фонарями, в окружении мотыльков и июньских клопов. Он думает о том, как Шерлок играет на скрипке, когда знает, что Джону грустно. Он думает о том, как тепло прижимается к нему Шерлок. И Джон улыбается, и наклоняет голову, и прижимается губами к губам Шерлока, едва касаясь, щекоча. Ожидание. Он ждёт ещё две секунды, прежде чем вздох Шерлока проносится в воздухе между ними, и они встречаются посередине.