Альберт

      Он украшает себя. Индастриал, бридж, смайл. Язык. Зик чувствует эту гладкую чужеродность, пока они облизываются так, будто им по пятнадцать — и Эрену, и ему самому — и они впервые пробуют что-то настолько крутое, слюнявить чужой рот изнутри, выскабливать стенки щек, сталкиваться деснами и резцами.       Микродермалы — тут, там. Соски. Пупок. Они трогают друг друга везде, и Зик намеренно задевает все шарики и кольца, прихватывает, потягивает, крутит. Губами, а потом и руками — больно ж, наверное, было, и как ты только стерпел.       Больно, но Эрен находит в этом добровольном самоповреждении понятную прелесть.       Пирсинг имеет для него значение — это и протест, и вызов, и отдушина. И что-то еще, что поначалу долго копится, густеет, настаивается внутри… А затем прорубает путь наружу. Вырывается на свет по-живому, стальной штангой и спиралью прямо через кожу и жировой прослой.       Из какой-то невменяемой сентиментальности один из десятка Эрен посвящает ему. Специально ради тебя, смотри, прихватывай. Губами, руками — только полегче, еще не зажило.       Зик смотрит, чуть не захлебываясь от фантомной боли и восторга — и, опускаясь на колени, целует новую серьгу. Серьга, теперь смоченная слюной, красиво блестит в багровой уздечке.       Он берет всю головку с деликатной медлительностью, почти любовно придерживая пальцами за край. Сначала водит себе по губам, мягко и чувственно, потом смыкает их вокруг поплотней, прикрывая глаза. Посасывает, пробуя эту новую деталь, эту терпкую металлическую нотку.       Приподнимает небо, чтоб не задеть резцами.       Втягивает щеки.       И проталкивает. Сильней, усердней — шарики на серьге скользят, прокатываясь по языку до самого корня, пока проколотый член наполовину не упирается в гортань.       У шариков вкус металла, еще они холодят. Одна рука на мошонке, другая — на бедре Эрена. Тот охает, впутывая ладонь Зику в волосы. Не выдерживает, рвется бедрами вперед сам, до конца. Толкается в растянутый рот — вперед, назад, с оттяжкой — жадно наблюдая, как у Зика краснеют и увлажняются уголки губ и глаз. Подначивая за затылок.       Чтоб сбились очки.       Чтоб брат совсем не изящно встречал носом его пах на каждом подходе.       — Э… Эрнф…       Чтоб серьга побывала почти в самой глотке, в самой доступной ее глубине.       Вытаскивая, Эрен отступает от закашливающегося, осевшего на пол брата и додрачивает себе сам — разглядывая капельки пота у того на лице, налипшие на виски волосы. На алый рот, зияющий в светлых клоках бороды.       Пирсинг имеет для него значение. Он дырявит себя с четырнадцати, уже и не помнит, каково это — без него. И почти на краю, ощущая четкое скольжение шариков по коже; прокручивая то, что было пару секунд назад — Эрен думает, что этот — этот будет, пожалуй, последним. Может, теперь он перейдет на тату.       Что-нибудь вроде «Z» под грудью, для начала, вполне подойдет.