Бесконечное метро

Когда умираешь, кажется, что все решаемо, не так ли? Фантомная боль грызет грудную клетку именно там, где отец, самый близкий, дорогой человек в мире, воткнул меч, — у самого сердца. Вилбуру тяжело дышать, и он плачет-плачет-плачет, сбиваясь в комок на холодном сидении. Поезд едет и едет, не собираясь останавливаться, но за окном ничего нет: серые бетонные стены поглотили все пространство, целый мир. Только они проносятся мимо, словно ничего и не меняется, словно все двигается по кругу — только трещины и черные грязные кляксы сменяют друг друга. Вилбур истошно закричал, впиваясь в кожу ногтями так сильно, словно пытаясь сорвать лицо с самого себя. Он так себя ненавидел, ведь все было решаемо, все можно было исправить. Все должно было закончиться совсем не так. Не в желтом отблеске немигающих прогоревших ламп, не посреди бетонной пустыни, не в поезде метро, набирающем скорость с каждой секундой. Стук колес стал таким частым, что слился в один единый шум, да такой громкости, что закладывало уши. Вилбур раскрыл зажмуренные глаза, мутным от слез взглядом оглядывая свою новую тюрьму. Он даже сначала не заметил Шлатта, сидящего на противоположном сидении. Гибрид просто наблюдал, в глазах у него ничего не читалось: ни сострадания, ни усмешки — только холодная равнодушие, усталость. «Умирать больно, не так ли?» — лишь сказал Шлатт. Его нос был красный, под глазами залегли фиолетовые синяки — лимбо поставило на нем клеймо пьяницы. У Вилбура руки были испачканы в нестираемом черно-сером порохе динамита, шрамы и порезы кровоточили — убийца, враг народа. Он кивнул и Шлатт устало улыбнулся: это не его лимбо. Он не должен здесь находиться, но он все еще здесь. — Где мы? — Вилбур глядел в окно, на бесконечные стены. — Лимбо. — Есть ли шанс, что я отсюда выберусь? — Вилбур поднял глаза на Шлатта, не веря, что просит совета у него. — Вряд ли. И испарился: его время здесь вышло. Вилбур еще долго смотрел на то, место, где сидел Шлатт. Убийца все ждал, что пьяница вернется — безуспешно. И все думал и думал. Наконец поднялся, выходя из первого вагона. Перед ним вырос абсолютно такой же вагон, а потом еще один и еще, и еще. Ничего не менялось, они были одинаковыми. Вилбур рисовал символы на стенах порохом и кровью из ран, но когда он возвращался в те вагоны — там ничего не было. Он кричал, плакал, бился в истерике, пытался вырвать сидения, разбить окна. Сделать хоть что-то, чтобы эту постоянность испортить — ничего не происходило. Вилбур искал лазейки, спрятанные ходы, ключи, потайные двери — хоть что-то, что-нибудь. Ничего не находилось, ничего не менялось, ничего не было спрятано в бесконечном поезде. Вилбур даже попытался убить себя, но нельзя умереть дважды. Теперь он даже не чувствовал боли. Вилл чувствовал только прожигающий насквозь холод поезда и собственной души. *** Ничего нельзя изменить. Так прошло несколько лет, а потом еще. Вилбур начинал сходить с ума, пытался вести счёт дней, рисуя на стеклах. Этому способствовали маленькие электронные часы около бесконечной двери. На них горело время прибытия красным, но оно никогда не приближалось, меняясь вместе с реальным временем. Здесь оно текло быстрее, но все равно тянулось так долго, так долго. И эта пытка так бы и продолжалась, если бы однажды Томми не занесло сюда. Вилбур был до безумия рад новой компании, побаиваясь, что парень уйдёт так же быстро как и Шлатт. Но Томми продержался с Вилбуром целых три месяца. Он успел рассказать о происходящем в мире, о своей ненависти к Дриму и о многих других вещах, о которых было так интересно услышать, хотя в такой ситуации будешь рад чему угодно. Виллу тоже было, что рассказать, пускай и немного. Томми часто плакал — у Вилбура больше не было слез. Он распадался на части у убийцы на руках, а второму только лишь и оставалось, что утешать, даря ничего не значащие обещания. А красные цифры с каждым днем начинали близиться к нулю, чему Вилбур безусловно был рад. Томми спрашивал про часы, но Вилл и сам не знал, зачем они ведут отсчёт. И вот все цифры обратились в ноль. Поезд остановлся. Шум, вздохнув в последний раз, разбился о серые стены — стало совсем тихо. Томми и Вилбур подошли к дверям следующего вагона. Там, в маленьком коридорчике, появилась новая дверь. Она была раскрыта нараспашку, показывая коридоры метро, а не стены. Вилбур сразу выскочил наружу, вдыхая неспертый свежий воздух полной грудью, чуть ли не плача от счастья. Он был на свободе, что-то поменялось! Но Томми стоял на месте, не шелохнувшись, его будто приварило к полу поезда. — Томми, ты чего? — окликнул Вилбур, начиная беспокоиться. Мальчик стоял, стеклянными глазами глядя вперед. Ни на Вилла, ни на стены — вперед. Он молчал. Вилбур уже приблизился к дверям поезда, чтобы растормошить приятеля, как они захлопнулись. Поезд в миг уехал, унося Томми от Вилла. В горле застрял крик, а в глазах — слезы. Он снова один. Больше никого здесь нет. Никого, никого, никого. Вилбур обернулся — от метро остались одни развалины. Руки засаднило, и они почернели еще больше. Обломки здания дымились от поднявшейся серой пыли, словно недавно была взорвана бомба. Вилл рухнул на колени и отчаянно зарыдал. Он снова заперт, снова один, все повторяется. *** Сделанное не воротишь. Вилбур отчаянно пытался собрать обломки воедино. Восстановить это чертово метро, чтобы выбраться, чтобы увидеть небо, услышать хоть что-то помимо тишины и губительных мыслей. Поезда больше не ходили, потому что проходы к ним были завалены, разрушены. Все было в сгоревшей пыли, саже и грязи. Невыносимо воняло, иногда казалось, что воздух настолько провонял этой гарью, что когда-нибудь Вилл бы и задохнулся в ней. Лучше бы задохнулся. Вилбур пытался, честно, он пытался созидать и восстанавливать. Но все было тщетно, его ошибки нельзя исправить. Поздно. Метро взорвано, Л’Манбург взорван. Он виноват, только он. Вилл смог собрать колонну. Пускай некоторые части совершенно не вписывались в общую конструкцию, но он сделал что-то, изменил облик этого места. Что-то целое и живое среди разрушенного и мёртвого. Когда Вилбур заснул от усталости, колонна упала. *** Вилбур сдался. Он распинывал сгнившие остатки метро, доламывал их и ломался сам. Вилл уже не думал: мысли ранили. Думать было больно, невыносимо больно. Мысли только загоняли его в большее отчаяние, растущее с каждым днем. С пустой же головой жить легче. Крушишь и пинаешь все вокруг, пока не упадешь без сил в те же осколки, чтобы даже уставшее сознание протыкало насквозь во сне кошмарами, придавливало к грязному полу паническими атаками и головными болями: лишь бы Вилл умер, лишь бы это закончилось. И тогда… Показался свет в конце туннеля, буквальный свет. Приближался поезд. Вилбур зарыдал в последний раз, не веря, что что-то происходит. Вагоны медленно тянулись, просто мучая своим ходом. Наконец поезд остановился и Вилбур влетел в распахнутые двери, будто зная, что он его увезет. Увезет далеко-далеко отсюда от этой бесконечной пытки. Вилл протиснулся сквозь двери, радуясь тому, что пустые вагоны не были одинаковыми — наоборот. Как в настоящем поезде разные разноцветные граффити пестрели на стенах, а окна мутнели неодинаковыми разводами. Вилл был так рад, так рад, пробираясь к водительскому вагону по живым и целым. Он без приглашения открыл двери и увидел кое-что удивительное. На сидении сидел он сам, только с серой кожей, в том самом желтом свитере. Он плакал, буквально рыдал и блекнул с каждой секундной — исчезал. Вилбур застыл на месте, наблюдая за этим. На соседнем сидении сидел Дрим и коварно улыбался. — Пора вернуть тебя домой, — уверенно сказал Дрим, не глядя на Вилла. Поезд двинулся, а двойник испарился. Сердце замерло, и Вилбур сделал глубокий вдох, приготовившись. Все решаемо, не так ли?