обещание

      Когда листва с ветвей деревьев начинает осыпаться, а дождь стекает по асфальту, омывая засушливую землю, чтобы после впитаться глубоко в почву, мысли о том, что этот учебный год мало будет отличаться от других, подступают неприятной, тянущей меланхолией. Осень никогда не была любимым временем года для Торда. Вкупе с сонливостью и смурным заволоченным тучами небом, не радовала и предстоящая подработка. С момента переезда в другой город большего он себе позволить и не мог. Это раздражало его лишь от части, ведь подростковые годы всегда были чем-то из рода того, что стоило прожить «на полную катушку», поднабрав такой кладезь воспоминаний, чтобы потом не стыдно было рассказать о не потраченных впустую годах. Так и получается, что на данный момент в рубрику его невероятных историй входит ряд заученных дежурных фраз, которые он вызубрил, стоя за кассой общепита, а также редкие моменты, когда какие-то выскочки щедрились на ругательства и брань. Форма отстойная, да и контингент не очень, но благо держал его там персонал, с представителями коего он стал не только коллегами, но и неплохими приятелями.       Он немного не так представлял себе то, как его жизнь перемениться спустя время, но и не любил анализировать своё нынешнее положение. Не бывает нерешаемых проблем, ровным счётом, как и безоговорочного постоянства, и пока, пусть он и не может позволить себе изрядно многого, но он стойко держался на плаву, а это уже дорогого стоит. По крайней мере в этих мыслях он не хотел погружаться во всепоглощающее чувство недовольства собой. Это вполне нормально, верно?       — Ларссон, — громкий шёпот отвлекает от размышлений, а обладатель уже изрядно раздражённого голоса, кажется, пытался дозваться его уже битые пару минут как точно, — да что б тебя!       — А? — только и вскидывает брови Торд, наконец-то вернув себя в нынешние реалии, далёкие от его тихих мыслей; последняя пара, он был близок к тому, чтобы уснуть сидя, с карандашом в ладони.       — Слава макаронному монстру, — не ясно кому взмолился Эдвард, но было ясно, что добивался он какого-нибудь ответа долговато, — с тобой всё в порядке?       — Ты драматизёр, я просто задумался.       — Если в твоём понимании, это «задумался», то не удивляйся, если в следующий раз я тебе тресну.       — Это угроза? — шутливо фыркает Торд, прищурившись, на что Гоулд лишь закатывает глаза, вздохнув, высказывая своё недовольство без единого слова, — Понял я, понял.       Эдвард был ему другом. Действительно хорошим другом. Одним из немногочисленных, но тех, в коем он был уверен. По выходным они проводили свободное время в компании друг друга, пусть и занятия в колледже по будням не стали тому исключением. Конечно, некоторые гении находили в себе остроумие гласно полагать о том, что также горячо они с Эддом делил не только парту, но и постель, но это больше забавило, нежели возмущало. Да и хватало всевозможных кретинов, чтобы не обращать на пару выше подобных внимание. Дети и в правду жестоки, а подростки в раза два, как минимум. Но со школьных времён, Торд обрёл иммунитет к подобному.       Торд не очень любил будни в колледже. Утомительные занятия и не менее утомительные речи со стороны учителей. Он относил это к чему-то обязательному; эдакому испытанию его силы воли. Впрочем, оно-таки мало удивительно, учился он лишь ради того, чтобы в будущем не загнуться напрочь, нежели потому что ему это нравилось, а мысль о просвещении в вещах весьма примитивных не вселяло в нём немыслимый приток мотивации. К сожалению же его окружение считало, что отметки определяют его личностный рост. Он уставал, как бы меланхолично это не звучало, под стать идущему за окном дождю. Стоп.       Юноша едва покосился взглядом на смурное небо и моросящие капли, что скапливались на карнизе, и гулко стучали об асфальт. Торд лишь устало выдохнул. Что ж, день обещает быть весьма своеобразным.       Каждая его смена в кафе протекала со своими особенностями, но здесь жизнь кипела разнообразием. Здесь Торд открыл в себе умение определять темперамент человека по короткому диалогу, когда принимает заказ, и здесь же разочаровывался в том, что некоторых выставить за дверь не позволяло правило «клиент всегда прав».       По радио вещают какой-то джазз, с перебоями на помехи ввиду непогоды, но даже так тихие мотивы вселяют в мысли лишь желанное спокойствие, в то время как его коллега — недавно устроившаяся девушка, уже весело мурчала песню под нос. Торд разделить её праздный настрой не мог. В области лопаток всё ломило, а желание проникнуться мотивам и вовсе кануло в Лету, сменив себя таким же желанием прийти домой и свалиться с ног при первой же возможности. Неважно, доползёт он до своей постели или же ляжет на диване. В последнее время это и в правду имело мало значения.       Впрочем-то, жаловаться он не смел, в конце концов, как для подростка он неплохо справляется с тем, чтобы стать тем самым самостоятельным, смурным взрослым, коих на улицах Лондона всегда хватало. Только вот, кажется, сегодня весь их концентрат свёлся именно к этому небольшому кафе, которое только начинало свою карьеру, но уже обзавелось славной репутацией, и постоянными клиентами. Ну, и диванными критиками тоже. Местный босс — Лана, обладала удивительным складом характера, пусть и моментами выглядела до глупого несуразно. Особенно, её яркие резинки на высоко затянутом хвосте, и мелочи в образе; Торд не раз видел на воротнике рубашки пятна кофе, да и за нередким исключением мягко подсказывал девушке перезастегнуть пуговицы. Правда в мыслях Ларссон уже сотню раз оправдал чужую рассеянность. За своим первым местным празднованием особенно важного отзыва от независимого критика, что оставил лестные комментарии насчёт их заведения, юноша и услышал почти большую часть того, что, наверное, простому работнику не нужно знать о своём начальнике. Но, в конце концов, на кухне поддерживали идеологию того, что все в стенах этого заведения — одна маленькая семья. Так и получилось, что Торд узнал, что их босс — искренне хотел заняться малым бизнесом, явно не воспылав симпатией работы на кого-то; супруг ушёл, на плечах двое детей, коих она воспитывала сама. Это помогло зародиться внутри неё определённому запалу к свершениям своих начинаний, но зато, после пары бокалов игристого, развязывало язык. Сколько в процессии юноша наслушался о том, какие все мужчины подонки, столько он ещё избегал оставаться на простое «отметить».       Так уж выходит, что, либо он явно не понимает происходящего вокруг себя, либо же происходящее совсем никак не подходит под его темп жизни. В конце концов, он ведь ещё подросток, а уже откровенно задолбался.       Он очерчивает фалангой пальца край столешницы прилавка, и тем временем песня по радио сменяется на какую-то уж слишком современную попсу, или попсовую современность. Разница невелика, но приятного от того всё равно мало, и даже его коллега уже прекратила свои пританцовывания, предавшись тихой меланхолии.       К счастью, посетителей осталось совсем немного, да и время рабочей смены подходило к своему логическому завершению.       Вечера в амплуа тёплого ветра и звёздного неба подкрепляли ход тихих мыслей. Обычно, по закону жанра, этот вечер мог бы сулить какие-то весомые перемены. Мимолётные встречи, погляды, таинственные незнакомцы. Но так уж вышло, что сейчас дорогу до дома его сопровождало странное ощущение тревоги и непонятное волнение. Будь бы в его жизни менее причин запариться, это бы встревожило, но Ларссон скидывает свои думы на то, что принято считать «заработался». За прилавком кафе, ты становишься свидетелем самых разных моментов: воркующая молодая пара, громкие разводы по телефону, слёзы или же смех искренней радости. Начиная от «люблю» и заканчивая самым злостным «ненавижу». Это завораживало. И Торд в подобные моменты человеческого быта невольно замирал, с искренним волнением внимая дальнейшему исходу. И никогда нельзя предугадать будет ли это долгожданное «да» или же «прости». Отказы, согласия. Вероятно, он бы правда хотел, чтобы ход его нынешней жизни обрёл большее количество колорита красок. Но пока что приходилось довольствоваться тем, что есть.       А есть тихие стены любимого дома, навязчивое тиканье настенных часов, и оставленный им же беспорядок подле порога. Разве он оставлял его? К чёрту. Он расправляет носком обуви уголки коврика в прихожей, на коем валялась пара его собственных кед. От размышлений отвлекает звонок, поступивший на телефон, потому он не решается более расточаться на то, чтобы в голове воспроизвести картинку его утренних сборов, чтобы он оставил после себя такое бесстыдство. А если бы у него были гости? Не, ну, правда. В последнее время, он явно начал замечать, что оставленные утром вещи девались куда-то магическим образом. Ему и в правду нужно больше отдыхать.       — Да? — он прижимает телефон плечом к уху, всё же стягивая с ног обувь, отставив оную в сторону, шагая на кухню и включая свет.       — Ты уже дома, малыш?       — Да, мам, — Торд тихо смеётся, ставя чайник, между тем, усаживаясь на стул подле кухонного стола, позволив себе расслабленный вздох, — как вы там?       Разговоры по вечерам с родными не были редкими, но всё равно вселяли приятное тепло. Пусть младший до сих пор чувствовал толику стыда за поспешное решение жить совсем одному. Будто оторвал от себя нечто неоспоримо важное.       — Папа передаёт тебе привет. Всё как всегда, Торд, мы подумывали о том, чтобы провести семейный ужин. Мы давно не проводили время вместе.       — Моя работа отнимает очень много времени, — вздыхает Ларссон, робко откинувшись на спинку стула.       — Торд.       — Но я обязательно постараюсь приехать, — поспешно уверяет мальчишка, тихо посмеявшись; тон матери не сулил ничего хорошего, да и, всё же, они и в правду ограничивались лишь подобными вечерними звонками.       Когда всё успело так поменяться, Торд абсолютно не помнил. Его школьные годы были прекрасными, а студенческая жизнь стала неплохим испытанием. В конце концов, он знал, что его старания не напрасны. Каким бы не был трудным ход вечерних мыслей, он всё ещё держался на плаву.       Его внимание привлекает звук треснутого стекла где-то на втором этаже, и тревога возросла с новой силой. Тишина. А затем шаги. Грузные, но тихие. К горлу подступил ком и от зарождающегося ужаса он едва ли услышал беспокойный голос матери на том конце линии.       — Милый, ты меня слушаешь?       — Мам, — Торд говорит значительно тише недавнего, заметно стушевавшись, когда шаги стихли, будто их обладатель смекнул, что о его присутствии осведомлены, — прости, я перезвоню немного позже.       Он сбрасывает вызов, сжимая в ладони гаджет. Может, на чердак пробрались еноты или ещё какие грызуны? Такое иногда бывало. С наступлением холодных вечеров живность всегда искала более тёплое место для ночлега, перебегая своими маленькими когтистыми лапками по досчатому полу.

Темнота со стороны лестничного пролёта, что едва ли заметен из-за дверного проёма кухни вынуждает замереть на месте. Вплоть до того, что пальцы ладони судорожно сжимают гаджет, как оплот некоторого спасения, в коем у него не хватает сил набрать жалкие три цифры. Чёткое ощущение ужасного, трепетного дежавю. Ощущение неотрывного взора. И он замирает, когда вновь слышит тяжёлые шаги.

      Торд испуганно прижимает телефон к себе, точно он сможет защитить его от чего угодно. И наряду с тревогой приземлённые мысли вынуждают его уверовать в то, что в дом пробрался самый обыкновенный воришка. Он аккуратно встаёт со стула, находя в себе смелости пробраться к столешнице, дабы выудить кухонный нож. В горле встаёт ком не только страха, но и возмущения, что придавал немного смелости, от возросшей злобы, скорее на саму судьбу. Какого хрена он крадётся в собственном доме? И какому придурку пришло на ум, что у обыкновенного студента, что подрабатывает вечерами в небольшом кафе, есть нечто ценное? Серьёзно, он только освободился от работы, уставший, голодный и злой как собака. Чёртов полудурок. Торд оборачивается, крепко сжимая в ладони рукоять ножа. Но замирает.       Теперь он чувствует себя щенком. Тем, что загнан в угол и нож в собственной руке кажется ещё более нелепой идеей для обороны, как и недавно трепетно покоящийся в ладони телефон. В висках стучит, а он лишь испуганно таращит глаза, боясь шевельнуться, едва ли не выронив нож из продрогшей ладони,       — Я надеялся на более тёплый приём, — юноша перед ним с мягкой улыбкой складывает ладони за спиной, шутливо усмехнувшись, храня молчание, выжидающе оглядывая парня перед собой, но медленно опуская уголки губ, и вслед за этим действием Торд чувствует, будто его язык немеет, — неужели ты забыл меня? Взгляд его подобен всепоглощающей тьме. Обманчиво тёплый, но пытливо внимательный, будто сопроводит твои страдания до последнего твоего вздоха. Но почему ты испытываешь тревожный страх, даже тогда, когда твои воспоминания болезненно пульсируют в висках навязчиво напоминая о том, сколько тепла он подарил тебе?