К отцу

В бору сосновом, зеленел что за чертой Поселков дачных, городов и трасс гудящих, Уединиться очень просто с жизнью той, Была до нас что: дикой, свежей, настоящей. Средь хвойных зарослей, густых широких крон, Березок тонких, что стоят в тени без света, Ты понимаешь: ты природой окружен, Ты ищешь в ней успокоения, иль совета. Токсичный выхлоп в легких давит аромат Раскрытых шишек, смол, кустарников зеленых. И находиться здесь почти что каждый рад, Почти что каждый, атмосферой окрыленный. Но единения с природной красотой Матвеев нынче не ценил, как дар от бога. И в бор он прибыл с целью собственной, другой, Его подальше, вглубь вела одна дорога. Оставив «Волгу» серебристую в тени, Подле пути, что проходил в сосновой бреши, Пошел бесшумно, прямо призраку сродни, Пусть называть его так будет очень грешно. Рука калитку потянула на себя, Эмаль сгоревшая посыпалась кусками: Явилась ржавчина, собою все сгубя, Что было крашено рабочими руками. Оградки были разномастны возле плит: Что ближе к «гостю», те сверкали новизною. Ну а вдали совсем уж старая стоит — Покрыта краской, пузырящейся, плохою. В тяжелых берцах ноги ставились, шурша По жухлым листьям и умершим, рыжим «лапам». Расплющил с хрустом он и шишку-малыша, Хотя Матвеев не пришел сюда нахрапом. Ступал спокойна, меж оградок проходя, Гранита мимо и крестов не задевая. Там было сыро от прошедшего дождя, К ботинкам комьями бралась земля сырая. Она изрезана рядами вен корней, Она хранит в себе историю свершений, Она — гробница многих прошлого людей, Она — кормилица и дом для поколений. Гудели важно, словно мастера орган Сосенки кронами, верха свои колыша. Но не за тем момент Матвееву был дан, Он шел вперед, как будто шума и не слышал. Он замер вскоре у гранитного «плато», Что мертвым блеском дальше память уносило. Дыхание сбилось, все не то, уже не то. Это была отца Матвеева могила. Евгений Маркович с улыбчивым лицом, Что был обычно, неестественно спокоен. Музейным, будто быть могиле образцом, Но он был меньшего нисколько не достоин. А Даниил смахнул листву с гранитных плит, Что как могли собой свет солнца отражали. Тут «пятачок», что был лучами весь залит И капли мелкие на срезах плит сверкали. Он опустился на гранитную скамью, Собой прочувствовав весь холод монолита, А после, выдохнув, он начал речь свою, Излить чтоб то, чем вся душа была забита: «Отец, привет. Вот я пришел, ты сам-то как? Житье лесное, вижу, плавно протекает. Уже закончился на кладбище бардак, И часто кто-то меж оградок подметает. Год нет тебя, а я стараюсь дальше жить. Живу работой и работаю для жизни. Но не могу я тяжесть эту отпустить, Пусть в жизнь советовал ты больше счастья втиснуть. Тсучия, милая, вот счастье есть мое. Она и есть мой смысл утром просыпаться, Ведь я и раньше говорил, что для нее Я в дали дальние легко бы мог податься… Скучаю, папа. Очень тошно без тебя, Когда альбом я наш семейный открываю. Гляжу на фото вспоминая и любя, А сам души огонь в себе сильней скрываю. Седеет мать, но не рыдает по ночам. Похоже, слез на это больше не осталось. Еще я помню, что желал в подарок вам, Когда бы свадьба золотая состоялась. Прости, отец. Меня в Чечню ты провожал, Спустя два года забирал с того вокзала. На свадьбе нашей от души ты погулял, И вероломно жизнь тебя у нас отняла. Мне жаль, отец, что не увидит тебя внук. Подходит срок, и да, пацан, как мы хотели. Не ощутит он на себе твоих-же рук, И не прокатишь его, как на карусели. Спасибо, батя, я давно хотел сказать. Вся жизнь моя сейчас и есть на то причина. Я вырос тем, кем ты хотел чтоб я мог стать. Смотри, отец, уже не мальчик я, мужчина… Ты так ушел, шестой десяток, юбилей, Но жизнь свою прожил, уверен я, достойно… Идут часы, а мне пора уже, скорей, Пойду домой я. С днем рождения, спи спокойно…» Тот возвращенья миг тянулся, как века, Матвеев знал, что след вовеки не застынет, Скупой слезы мужской, как русло ручейка, Что по лицу бежал сухому, как пустыня. А лес в почтении к мужчине замолчал, И отпустил его, ведь тут не мог оставить. А Даниил лишь мантру спящих повторял: «Они живут, коль с ними дышит наша память…»