(Не)Настоящее

Обручальное кольцо лопнуло утром. Он снимал только что вскипевший чайник с плиты, взялся за теплую пластиковую ручку, наклонил, заливая заварку. Кожу на внутренней стороне безымянного пальца чувствительно защемило. Подумал — просто прихватил неудобно — но потерпел, закрыл заварочный чайничек, нахлобучил сверху вязаный колпак. Попинал ежеутреннюю мысль: «давно пора кинуть его в стирку». Отметил еще в голове, что это «пора» длится неведомо сколько. Грелкина макушка, за которую он всегда брался пальцами, потемнела и засалилась, стол запестрел присохшими крошками позавчерашнего кекса, да и вообще, все какое-то грязноватое… Потом он вяло помахал гантелями, покрутил головой, глядя на бодрых ведущих теле-зарядки с фитнес-канала. Спина немного отошла, ожила после сна, кровь заструилась бодрее. Он даже сделал по паре наклонов и слишком быстро повторил за тренерами хлопки ладонями под коленом. Сердце задергалось в горле. Он постоял, стараясь дышать размеренно. Пошел умываться. Тогда и увидел, что кольцо разошлось на волосок. Поплескал холодной водой в лицо, покрываясь мурашками и просыпаясь окончательно. Вода стала теплее, набрал полную горсть, поднес к глазам, отодвинул в сомнении, разжал руки, отряхнул, уставился на трещину в серебре. На самом деле кольцо было ненастоящее. Не золотое, а серебряное. И статус обручального был дан ему просто устным обещанием и поцелуем в ладонь. Он осторожно снял кольцо, потянул, убеждаясь окончательно, что это не трещина и не царапина, а самый настоящий финиш. Финита, конец и… и… Сломанная память легла на полку серванта, скрылась за пыльной стеклянной дверью. Да, определенно нужна генеральная уборка. Но мысль ускользнула туда же, где покоились ее предшественницы. Он покачал головой, слабо усмехнулся, представляя кладбище, подобное Арлингтонскому. Бесконечные, идеально ровные ряды белых плит с надписями: Мысль номер один, Мысль номер два… Неотличимы друг от друга. Ассоциация потянулась удушливой цепью, захлестнула горло, вышибла приземленные думы. «Если сломается, знай, что меня больше нет», — сказала она таинственным голосом. Поцеловала этот самый безымянный палец, прихватила острыми зубами кожу вместе с кольцом. Она очень любила знаки и символические жесты. Было так же больно. Совсем немного. Как и тогда, в школе еще. Он плавно, как в замедленной съемке, принялся вертеть перед глазами кисти рук, сжимать в кулаки и растопыривать пальцы до боли в натянутых сухожилиях. Вот оно, на тыльной стороне, маленькое темно-фиолетовое пятнышко — его первая и последняя тату. Почти пропало в крохотных морщинках подсушенной временем кожи, почти затерялось в россыпи пигментных пятен. Юли-Джули, Юлька-шпулька, Юууулия-Джуулия, всегда разная, всегда резкая, как внезапный порыв ветра. То появится, то исчезнет… Только в детстве она была неизменной составляющей, но и тогда разной. Мелкая приставучка, наглая пацанка, юная волчица, вставшая в охотничью стойку. До того, как она впервые исчезла с радаров его жизни, и была получена первая метка. Картинки выплывали из глубин, но почему-то черно-белые. Он что, уже не помнит своей школьной жизни? Только старые фото? Но это же было каких-то двадцать, нет, тридцать лет назад! Или больше? Во всяком случае, чернильные ручки были еще в ходу. Школьный коридор, подоконник, заваленный тетрадями и учебниками, двое лихорадочно переписывают не сделанное вовремя задание, а он стоит рядом и придерживает за талию… Кого? Вот черт. Забыл. В тыльную сторону нескромной кисти — это же советская высоконравственная школа — впивается карающий укол тупой иглы. На самом деле это Юлька воткнула в него ручку с такой яростной силой, что сделала вечную татуировку. Он был одновременно и зол, и польщен ревностью мелкой соседки по лестничной площадке. Волчица в ней тогда только начинала показывать зубы. А потом для него школа закончилась. Помнил ли студент о семикласснице, да хоть и выпускнице? Конечно нет. До момента, пока она не оказалась на пороге его комнаты, показательно-развязная, таинственно поблескивая глазами и улыбаясь всезнающей улыбкой юной женщины. И сказала: «Мой Ромео». Телефонный звонок деликатно сдернул на землю. — Роман Андреевич, напоминаю вам о сроках сдачи проекта. — Да-да, — рассеянно ответил он. — На каком этапе ваша часть? — голос начальницы отдела стал жестче, подстегнул. Немолодой мужчина, бывший в прошлой жизни Ромео, втянул живот, поддернул домашние шорты, как будто собеседнице не все равно, выудил из недр загулявшего мозга относящееся к работе и принялся рапортовать и выторговывать себе еще немного времени. Никуда не надо больше идти, бежать тем более. Можно тягуче пить чай, замедленно жевать покупную выпечку и слепо таращиться в телевизор. Можно дремать с открытыми глазами. Пока горячая кружка не напомнила о новой точке боли, он тем и занимался. Зашипел, осторожно поставил на стол, потер болючее место. Там тоже было темно-фиолетовое пятнышко. Роман сдавил мини-синяк с двух сторон и укусил. Досадливо цыкнул — фальшивые зубы не прокусывали кожу. Ткнул кончиком ножа, выступила черно-багровая капля, которую он слизнул. Думал он о том, что острые ножи в доме одинокого мужчины — это роскошь, которую некому оценить. Забросил ноги на угловой диванчик, угнездился спиной в мягких подушках, сделал последний глоток чая, пытаясь смыть железистый вкус с языка. И задремал уже по-настоящему. Сон пришел яркий, объемный, пугающе похожий на события двадцатилетней давности. — Ты ненастоящий! — кричала Юли, — ты не Ромео. — Какие тебе нужны доказательства? Мне ударить тебя? Тогда это будет страсть и сердце в клочья? — Да-да-да! Ты тряпка, которую можно крутить куда хочется. Ты не Ты не Ты не Не Ромео. Волчице стало скучно. Кровь кончилась, а на горизонте наверняка появился другой персонаж, которого можно было присвоить и пометить. Роману было тоскливо в этом непонятном сумрачном пространстве. Он был собой теперешним, все помнил об одиноких годах, о вечном ожидании. Успел оглядеть себя — футболка, шорты, тощие жилистые ноги в полуседой поросли. Она что, не видит? Почему просто не крикнет, что старик ей не нужен? Но обвинения были все те же… — Ты знаешь мой номер. Звони. И… И я буду ждать, — сказал он вслух в пустой кухне. Телевизор продолжал гипнотически бормотать. Роман с кряхтением поднялся. — Сначала работа, — сообщил он телевизору. Он иногда сам удивлялся тому, как ловко получается играть в прятки сознанию и подсознанию. По экрану ноута летели строчки, строились графики, как по волшебству росла конструкция будущего здания. Сны, бредовые видения, знаковые переломы остались за спиной. Как и ее голос, зовущий петь вместе с ветром. Ромео был глуховат, наверное. День прошел плодотворно. Он делал перерывы, вставал из-за стола, мыл все, что попадалось на глаза. Кольцо приподнял, вытер под ним пыль и сделал вид, что забыл о его существовании. А засыпая поздним вечером, припоминал всех баб, что были после нее. И до. Была парочка женщин, тоже давно. Волчиц больше не было. Он снова ухнул в сине-черное ничто, где пахло соленым и на грани слышимости гудело то, что он забыл. Стало мокро, а потом страшно так, что Роман дернулся, как будто проваливаясь ногой мимо ступени, и распахнул глаза. Снова встал, заметался между стулом, с повешенной на него одеждой, и кухней. Надо было срочно куда-то бежать, но куда? Телефон зазвонил, когда он стоял одной ногой в штанине. — Да! — рявкнул, не глядя на незнакомый номер. — … узы… …ет… сссссссссссссс, — оборванно прошелестело в трубке. Разжал руку, переступил через упавшие джинсы, побрел, как старикашка, поближе к еде и воде. Тупо уставился в черное окно, встрепенулся, увидев там свое полуголое отражение, осуждающе покачал головой. — Так не пойдет, — сказал он твердо. И принялся методично — а когда он поступал по-другому? — составлять список нестыковок. Ручкой на бумаге. — Номер я так и не сменил, Джули. Как будто она могла слышать! А ведь звонила. Первый раз пьяно хвасталась своей удачей с очередным «мой Ромео». Он молча слушал, пока она окончательно не сорвалась в истерику и не убедила себя в том, что он король тряпок. Второй раз, спустя три года, кричала о помощи. Помог. И снова ветра разнесли их, не дав дотронуться. Нет, он-то как раз трогал предостаточно вялое тело, пока выволакивал ее из клоаки под названием «Здесь такая творческая атмосфера, ты не понимаешь. Кислота охренеть как расширяет горизонт, Ром». — Я не понимаю, — согласился он. И говорил еще много. Про обычный ветер, несущий запахи города. Про ненастоящих волков, про веселых бездельников, воображающих себя невесть кем. Она тоже говорила. Роман позже перебирал в памяти свои и ее монологи, тасовал так и этак, догадываясь, что диалог снова не случился. Я не Я не Я не Роман Андреевич тряхнул головой. Ему не нравилось собственное состояние. Он привык к размеренному существованию, бессонницы остались в далеком прошлом вместе с источником нервотрепки. В голове стоял гул, уши закладывало, как на большой высоте, отчего родная квартира казалась заполненной посторонними и пугающими звуками. Под ложечкой ворочался липкий червяк, запуская холод дальше по кишкам. «До чего она могла доиграться?» — вывел он пятый пункт, после предположений о похищении, шантаже, глупом розыгрыше и нелепейшем совпадении. Стержень процарапал бумагу насквозь на вопросительном знаке. — Бред воспаленной совести, — сказал мужчина вслух, — не верю я в эти потусторонние штуки. Спать. Нужно больше спать. Но сначала он перезвонил по тому номеру, с которого пришел непонятный вызов. После звуков набора в трубке повисла тишина — ни гудка, ни потрескивания, ни автоматического сообщения о недоступности абонента. Роман крепче прижал к уху корпус смартфона, дерматиновый футляр неприятно прилипал к коже, тишина внутри разрослась, заполнила голову. Но он все ждал. И дождался. Тяжелые шаги приближались. Он увидел перед внутренним взором пустую комнату со старомодным микрофоном, свисающим с невидимого потолка. Конус белого света очерчивал циркулем пятачок светлых досок. Щегольские лакированные туфли простучали по дереву и остановились ровно на световой границе, всунувшись только сверкающими носами. Невидимый палец три раза стукнул по микрофону. Неведомый собеседник хрипло откашлялся, сказал: «Раз-раз-раз», хихикнул. — Тебе нужна еще твоя волчица, парень? Роман открыл рот и не смог выдавить не слова. — Молчание знак согласия? — спросил бесполый голос. — Я ничего не понимаю, — проартикулировал Роман. Но на том конце эфира его услышали. — А что тут непонятного? Ты готов сразиться за нее? Тогда отдам. — Кто вы? — тоскливо выдохнул он, — где Юли? — У меня, — механический смешок. — И где это? В голове уже не звенело. Нечему там было звенеть. Он был рад, что телефон приклеился к уху — желейные руки не держали. — Я о-бо-жа-ю этот момент! Когда вы говорите, что не верите. Голос был исполнен ядовитого веселья. — Я верю, — торопливо проговорил Роман, — куда ехать? — Спать ложись. И все узнаешь. Гудки сброшенного вызова были совершенно обычными. Роман уронил телефон на стол, посмотрел на своё нелепое отражение в кухонном окне, развернулся и побрел в кровать. Думал, что не уснет, ведя мысленные диалоги с невидимым собеседником, задавая нужные и точные, но запоздалые вопросы, поражая никому не нужным сарказмом. Но оказался в ночном фантастическом мире. Опять ветер принес соленые брызги в лицо, пахнуло влажным йодистым холодом, и стало понятно, что это берег моря. Мужчина оглядел себя, почувствовав некую неправильность. Вот теперь к нему можно обратиться «парень». Он успел надышаться совершенно замечательным воздухом, сделать — легко — несколько прыжков и приседов, рассмотреть сказочный замок на скалистом острове и размечтаться. О том, что эта непонятная реальность ему нравится, молодость нравится, предполагаемая Юлька, наверняка опять юная, нравится. А сразиться-то с кем? — Фальстарт, — хмыкнула тень за спиной. — Что? Он завертелся юлой. — Ты ненастоящий. Ничего не выйдет, парень, — туманная рука толкнула в грудь. И он полетел спиной в воду. Роман Андреевич проснулся в положенное время и долго лежал, перебирая короткие эпизоды сновидческих приключений. С каменистого берега его сбрасывали в воду с завидной регулярностью. Он выплевывал соленую горечь, карабкался наверх, получал оплеухи и не понимал уже, что он тут делает. Голова работала на удивление четко, а потому он успевал подумать о полной бессмысленности происходящего. Кого спасать и от кого? Где Юлька? В замке? Что там такого? Это вообще пресловутый тот свет? Стикс? Она умерла? Валяется в коме? Что за ерунда творится??? И еще. С каждым «выходом» на сцену он менялся, как персонаж в игре. Лица своего он видеть не мог — вода была неспокойна. Но корпус и руки-ноги обрастали чешуей, доспехами, мускулами, шерстью или перьями на выбор. И он чувствовал силу юных рук, остроту клыков во рту или когтей там, где были раньше ногти. А его невидимый противник повторял снова и снова: «Не то! Ненастоящее!». И не-Ромео отправлялся в бесславный полет. — Дерьмо, — проворчал, как дед, Роман Андреевич, — биться во сне за пятидесятилетнюю тётку. За безбашенную идиотку. Да кому она сдалась-то. Он хотел засесть за работу, закрыть гештальт. Сроки горели, интуиция, которую он обычно игнорировал, вопила сиреной. Не успеешь, не закончишь… Вместо работы он полез копаться в соцсетях. Прогалопировал по всем группам, которые могли заинтересовать свободную волчицу Джули. Покопался во френдзоне, отслеживая знакомства знакомых, малознакомых и совсем посторонних людей. И нашел ее. Налил полуведерную кружку кофе, отхлебнул, уставился задумчиво на профиль Джул Юго. Она, это точно была она. Лицо жёстче, чем он помнил. И похожа на эту певицу, по которой она фанатела много лет. Или специально под нее стрижется и красится? Плейлист подтвердил его подозрения. А на стене мрачно-мистические записи, как будто профиль принадлежит утомленной сплином юной деве, а не битой полувековой жизнью женщине. Последний раз заходила два дня назад. — Отлично выглядишь, Джули, — отсалютовал он кружкой, — если не фотошоп, конечно. Глаза только у тебя совсем волчьи стали. Внимательно, но быстро изучил страницы ее друзей, основные группы. Но так и не понял, что могло случиться в реальной, а не виртуальной жизни такого, что вылезла эта потусторонняя муть. Написал всем, кому можно было, короткие послания с вопросами о Джул Юго. — Раз на письма не отвечаете, пойду-ка я сам, — привычка говорить вслух напрягла его самого на мгновение. — Вы ведь даже мысли мои знаете, чего уж шифроваться теперь, — хмыкнул он. Оделся, сунул в портмоне сломанное кольцо и быстрым шагом двинулся к ближайшей ювелирной мастерской. Благо ходил мимо нее годами. — Напайку будет видно, — извиняющимся голосом сказала приемщица за стойкой. — А мастера можно позвать? — Я — мастер, — совсем смутилась девушка. — О? Прекрасно. Тогда не могли бы вы нанести что-то вроде гравировки на место утолщения? Шлепните туда металла побольше, если надо. Юная мастерица принялась было с жаром рассказывать подробности, называть правильные термины. Он помахал ладонью перед ее лицом: — Неважно. Нацарапайте вот такой рисунок. Вдоль по ободку. Это не сложно? И выложил листок для записей с зубчатым изображением. — Что это? — насторожилась мастер. — Руна меча. Сделаете? Через полчаса довольный Роман потирал подушечкой большого пальца тёплое кольцо, воцарившееся на своем законном месте. Дома ничего не изменилось. Полтергейсты не шалили, никто из сетевых знакомцев Юльки не отозвался, начальство не беспокоило. Роман Андреевич критически прошерстил рабочие файлы, решил, что сойдет и так, когда-то нужно поступиться заведенным порядком, поставил таймер отсылки на срок в десять часов. Зачем-то протер все зеркала, переоделся в чистый домашний наряд — неизменные шорты с футболкой — и завалился на кровать с ноутом. Смотреть кино. Хотел отвлечься, понимая, что здесь, в физическом мире, он ничего не может сделать. Нужно было еще перекрыть ужасающие картинки, которые сами возникали в сознании: Юлька, забинтованная, как мумия, и попискивающие медицинские приборы, тело, укрытое с головой белой простыней, разноцветные дымы опиумного притона и Юлька в куче тряпья. Получилось. Сон схватил его и утащил за собой, сбросив ноут с колен. Он опять стоял на каменистом берегу, ощущая все свои прожитые годы. Босые ноги подмерзали, правую руку оттягивал непривычный груз. — Круто, — Роман одобрительно взвесил меч, неловко крутанул, — себя бы не порубать. — А вот теперь — настоящее, — рокотнуло сзади. — И где противник? — осторожно развернулся Роман Андреевич. Юношеская прыть куда-то делась. — А это ты опять сам, — ответила туманная сущность, — но ты еще подумай вот о чем. Оно тебе надо? Она снова сбежит, бросит тебя ради молодого байкера, который умчит ее в дальнюю даль… — Разберусь, — оборвал Роман, — лети давай, заманивай следующего идиота. И снова развернулся к морю. Оно бурлило, волновалось и гнало свежий ветер в лицо. А еще в пределах видимости появился корабль. Такое впечатление, что он уходил от погони — метался из стороны в сторону, а молнии лупили из подозрительной тучи в небе. Спиной Роман чувствовал только пустоту. А по бурным водам неслась к нему надежда попасть в загадочный замок. — Покрошу в капусту всех, — проворчал он добродушно. Зачем? Ради того, чтобы услышать искренний восторг в ее «мой Ромео»? Ради того, чтобы узнать про себя что-то новое, кроме того, что он «предсказуемый, зато надежный работник»? Он вдруг подумал, что тогда, в первый раз, звонила сама Юлька. И сказала: «слушай музыку ветра», а он не понял. Никогда не мог понять. Так может, прямо сейчас, пока в крови бурлит адреналиновый коктейль и воздух движется пластами? Ветер плакал о тысячах героев, ушедших и не вернувшихся, о миллионах одиноких сердец, разбитых о скалы ожиданий. Ветер завывал о лежащих на дне, не довезших золото до порта. Ветер пел о встретившихся и нашедшихся, о выживших и выплывших. Ветер звенел о новых землях, душистых лугах и зеленых лесах. Ветер гудел о бескрайнем море и бездонном небе, ветер звал в полет и рвал паруса. Ветер шелестел о тихом причале и теплом очаге. Ветер шепотом обещал, что лед в волчьих глазах растает. Ромео услышал. И принялся ждать корабль.