У нас на двоих ещё будет вечность

Кажется, на один день в Сумрачный Лес решило заглянуть солнце.        От неё сразу дунуло каким-то нездешним теплом. В этом царстве вечного мрака и могильной тишины, в оплоте душевных мучений и лабиринта безвыходности... Она, как яркое светило, прорвавшееся сквозь поволоку туч и дождя, резанула по глазам своей необычностью. Это было удивительно — капля воды в выжженной зноем пустыне, огонь среди снежных земель и череды вьюг, дуновение ветерка в душной клетке чёрных стволов и беспросветного неба. Эта кошка первый раз так же поразила и не прекращала поражать своими действиями и потом.       Первый раз Финел увидел её... В довольно комичной ситуации. Щуплое тельце с торчащей во вне стороны шерсткой, растрёпанной, вероятно, после долговременного блуждания, едва заметно дрожащий хвост и так же неуверенно трепещущий голос. Она забавно склонилась над небольшим камушком, невесть откуда взявшимся в болотистой земле мрачных топей, и, подбивая то и дело лапой, бормотала что-то под нос. — Э-эм... Извините, вы не видели Финела?       Неизвестная сила заставила удержаться от заливистого смеха — что-то шептало на ухо предстать перед ней более солидно. Но даже небеса не смогли помешать не проявиться лукавой улыбке. — Точно? — неизвестная пока кошка продолжает склоняться над предметом, который, увы, не спешит отвечать хмурящемуся голоску. Он же скользит по ней взглядом — даже на вид странная. В лапах не запутались чёрные сгустки, как у других грешников, да и ведёт себя так, будто и не умирала недавно; да и давно тоже — не-ет. У проведших здесь месяцы и даже недели тухнет что-то внутри и не звучит так задорно вопрос (пусть даже и спрашивает-то у камня, что уже похоже на сумасбродство вследствие отчаяния). Да и навряд ли он не знал бы давно уже бродящего тут скитальца. — Блин, и где его искать...       Теперь неудержавшийся смешок насмешкой вырвался из горла и шустрой птичкой долетел до ушей сумрачной гостьи — она мигом их навострила, ожидаемо оборачиваясь. Он вышел из тени (хотя в Лесу они стелятся по земле беспросветно), продолжая оценивающе окидывать её взглядом с хитрым прищуром. — Какое очаровательное упорство! — одобряющая ухмылка и взмах хвостом. То, что в поисках него она начала говорить даже с камнем... Это настораживало, но заставляло не сводить взора со странных глаз.       Было что-то в них. Необычное. Она и сама — большая необычность. И в этих очах тоже неуловимо ускальзывало некое дуновение. Жизни, страсти, самоуверенности, насмешки, огня. И ни капли затемнённости, что обычно сопровождает умерших внутри. Не было пустоты. Странная.        А один из предводителей этого Леса не привык теряться. Этот свежий тёплый ветер, неслабо дунувший в морду от неназванной особы, ощутимо выбивал из колеи, но нельзя было не натянуть извечную улыбочку и не начать плести что-то в своём духе, забывая сказанное и путаясь в словах.       Странная. От неё веяло нездешней силой, и она была той самой искрой, которая умеет разжигать пламя. Она была будто бы живой, но что тогда резвые лапы забыли в топких мрачных землях? — Так вы Финел или нет? — грубоватый нетерпеливый тон едва встряхивает разбегающийся во все стороны разум, окатывает будто ледяной водицей. Заставляет чувствовать что-то. Блеск в глазах, совсем не похожий на мёртвый, противоположный смерти и опровергающий её. В гордо вздёрнутом подбородке и расправленных плечах видится скрытая дрожь, но то, с какой непринуждённостью гостья скрывает ту, заставляет промелькивать то и дело мысли о недюжинной выдержке. — Ну а если нет? Что тогда ты будешь делать, незнакомка? — конечно, он знает. Считывает, как с раскрытой книги, имя. Но что-то неопределённое, огромное и яростное не позволяет пробить пелену, что идёт далее. Неужто мертва? Почему тогда блестит так ярко шёрстка и особенно эти невозможные, огромные, сверкающие глаза? — Продолжать с тобой диалог, — и снова в глубине мелькает лукавость и азарт. — Уж больно ворожит твоя красота. — Льстица! — смех снова совершенно неподдельно разносится по молчащим просторам, а внутри чуток звенит от забавного разговора. — А ты мне нравишься.       Возвращает её приёмчик обратно, но что за насмешка озаряет мордашку? Главное, не позволит читать себя так же легко, как не получается делать этого с ней. — Я и правда Финел. А ещё я знаю, как тебя зовут, и что ты слишком уж бойко шныряешь по здешним местам! — А что, эти места запрещены для шныряния? — чёрт возьми, как же прекрасно-остра эта кошка на язык. Она удивляет его; это тоже странно. Едва ли ясно, что здесь делает, но так легко общается с местными "жителями" и заводит в пол-взгляда и колкой фразы. А он и не против. — Не в этом дело! Дело, моя драгоценная, в том, что в Сумрачном лесу попросту не принято бойко шнырять! У нас или уныло таскаются, или пугливо шугаются, или упорно несутся! — это доставляет удовольствие. Предводитель, конечно, редко когда немногословен, но в большинстве своём это хитрый приём, дабы заговорить. А сейчас — сейчас всё ровно наоборот. — Мне мама говорила, что я особенная!       Знала бы она, как права. Затягивает в словесный танец так же бойко, как и "шныряет", так же бойко, как и немногим позже затянет в совсем уже настоящее танго Приспешника... Немногим — но ещё не сейчас. Сейчас ведут вальс в её взоре чертёнки, заставляя заговорщицки приподниматься уголки губ. И в пламени горят оба — это видно хорошо. Выпаливает что-то, будто ошпаривая каждый раз удивлением — чего только стоит эта её фразочка...       "Что есть жизнь и что есть смерть в бесконечном потоке пикселей, дарующих нам сознание?"       Одна спичка догорает — Финел только и успевает подумать, что нашёл суть, раскусил её, понял; но у неё есть целый коробок.       Неистовое пламя. Огонь поглощает с головой, и сил не остаётся даже на то, чтобы задуматься, что происходит, — не то, чтобы попытаться противиться!       Странная. — Чем они отличаются? — снова хитро щурится на почти незаметные рисунки на земле (с изломанными линиями, чьи очертания напомнят котов только самому наполненному фантазией уму). Её мимика, граничущая лукавость с беспредельной наивностью и честностью, поразительна. Эта кошка похожа на лабиринт с множеством ходов, и открывать новые было сладкой отрадой. — Один слегка кривее другого.       Победно смеётся, вот же чертовка. Сознание опять уносит, заставляя яро вступать в разговор, кидаться в головой в омут, не желая всплывать. Но язык всё ещё как-то не совсем уходит от темы, и даже получается объясниться, и она понимает что-то; хотя в этом сомнений не было, ровно как и в её высоком уровне догадливости.       И сквозь огромное желание, дабы кошка вернулась к нему и они вместе разобрались с этим всем, даже как-то удаётся выбить эту самую клятву. — Ла-адно, приду я ещё. Обещаю своей четвертьпрозрачностью! — взор, напоследок вспыхнув костром задорным, скрылся вместе с хвостом новой знакомой. Но волнение не успело взять верх — даже скучать долго не пришлось по её неистовству и в какой-то мере абсурдности. Глаза тут же засверкали будто в душу вновь.       Почему-то было приятно видеть её подвластной. — Я буду самой абсурдной рабыней в Сумрачном Лесу! — снова волна, освещённая солнцем, прокатилась во взгляде и ухмылке.       А вот стараться сохранять хладнокровие и даже насмешливость и превосходство туманящийся мозг не позволял. Половина и больше сказанного своим же языком растворилось в белой пелене, сквозь которую ясным лучом пронизывались её полыхающиеся азартом и жаждой нового фразы и звонкий смех.       Встречаться глазами с этой кошкой было по-особенному. Он каждый раз вздрагивал, стоило только поймать скачущий солнечным зайчиком высверк вместо обычной пустоты, присущей умершим. Она была нездешней — и этот Лес выталкивал её всё настойчивей. Начиная от шелестящих непринимающе ветвей тёрна за спиной и мрачно густеющей тьмой и заканчивая...       Она нездешняя, и это было понятно с первого взгляда, да только вот тогда было на это всё равно, только мерзкий холодок нет-нет да развевал порой что-то в душе на крыльях печального ветра. Помимо этого всего гостья оказалась гениальной и не обделённой чувством юмора — многого стоил номер с совсем-не-куриным супчиком. Восторг от знакомства пробил все барьеры, и вырвался — неконтролируемым смехом.       Впрочем, смеяться пришлось недолго. — Ты только подумай, чего мы бы могли вместе наворо... — Финел. Ты же понимаешь, что я здесь чужая? — осуждающе-грустная полуулыбка. Знает. Да что, превеликий сумрак, с этого?       В ней бушует невероятная страсть. Она живёт настоящей жизнью даже в обители мёртвых и наслаждается собственным пылом, неуёмным костром, сжигающим всё вокруг — даже саму смерть.       Стоя в боевой стойке и готовясь атаковать, эта кошка совершенно неожиданно закружилась с врагом в безумном танце. Это шокировало, восторгало своей смелостью и превосходством над примитивными предположениями. А с ним творилось что-то странное; её задорный восторженный смех, стремительные движения и пламя глаз притягивали, заставляя появляться неуёмное желание.       Он хотел такое танго с ней. Смерть закружилась-переплелась-поплыла под руку с жизнью — что может быть ворожительнее?       Коты из племени Воды устроили настоящую неразбериху. Всё набросились с вопросами, пробиваясь и идя по головам, будто поглазеть на удивительную зверушку. Он же в толпе только и выглядывал не так давно знакомую шёрстку, совсем уж не к месту подмечая мелочи. На солнце её шкурка золотится непомерно красиво, радует глаз живым сиянием. Среди призрачных душ её четвертьпрозрачность и все сто процентов жизни цеплялись за взгляд, притягивали, заставляя чувствовать себя живым.       А шерстка её пахла подснежниками и гвоздикой — символ страсти и стремления к мечтам. Только вот потихоньку примешался туда аромат чёрных нарциссов.       Разлука близилась, в воздухе витала тихая печаль, и от странного растущего ощущения шерсть на загривке вставала дыбом, а дыхание спешно рвалось, едва удерживая за сжатыми зубами отчаявшийся хрип. Держать непринуждённость становилось невозможным.       Странная. Ну и пусть! Его всегда тянуло к ярким сверкающим молниям среди серых полей обыденности. Дышать становилось труднее, а желание ухватить, не пустить домой — на землю — солнце, встающее было во мраке Сумрачного Леса, росло. Чувствовать что-либо так явственно он не мог уже давно — внутри в комок сплелись наслаждение и боль, когда блики огромных (родных) глаз сверкнули в душу.       Финел понимал, что она не останется — она и сама беспощадно напоминала об этом всё чаще и чаще — тоской в движениях, томным дыханием и избеганием взгляда. Понимал, что даже потом, после настоящей своей смерти, эта кошка пройдёт теневые чащи другой дорожкой, не задержится, улетая к звёздам и мимолётно касаясь их лапами. Что ей делать в обители грешных? В её жизнь вплетён свет, она дышит невинностью и позволяет хоть на пару часов вкусить запретный плод счастья. Здесь нет её места.       С другой стороны, она же каким-то образом оказалась здесь? Что мешает повториться невозможному вновь? Шальная, безумная надежда разрасталась, когда глаза, блеснув озорно, вновь пронзили насквозь.       Странная. Невозможная. Живая.       Но от неё пахнуло хризантемами и тихой грустью, противоположной стороной. Это тьма для такой же тьмы — прощание. Скрывающая нетерпимую боль улыбка вдребезги разбила слабую надежду, раня сердце осколками. — Мне нужно умереть.       Умереть. Как стрела, пронзает грудь это слово из уст сияющей кошки. Как же свет может умереть? Ведь разве он не вечен? — Как только я перейду из неопределённого состояния в определённое, это место сможет меня... убрать. — Снова отводит взор, но он успевает заметить блеснувшие сухо слезами глаза.       Вечное раскалывалось. — Это мой единственный выход. В Сумрачном Лесу ужасно, и я сделаю всё, чтобы вернуться назад. К семье и близким.       Значит, так? К семье и близким? Она-то вернётся, но что делать одному предводителю племени Воздуха, которому за день и семью, и близких, заменил нездешний луч солнца?       Это было эгоистично, но вся душа взвыла, не желая отпускать.       Но...       "Это единственный выход". — Это звучит... Очень... Абсурдно, — маска даёт трещину, но на губах растёт полуистеричная улыбка, что скрывает рану на сердце.       Только бы не увидела, только бы не поняла! Он ощущал, будто внутренности выворачивало и всё потаённое выставлялось напоказ. Впрочем, вероятно, так и было.       Только как же всё-таки быть? Как продолжать бесконечное бдение на посту, когда всё, что давало силы, умирает? Когда солнце превращается в опаляющий шар, выжигая ростки последней надежды?       Чувства покидали, оставляли лишь огранённую плачем внутреннюю боль. Наверное, лишь благодаря самым тёмным силам удалось сохранить до конца вид шутливости и отстранённости.       До конца.       Как же больно... Как больно... Терять последний свет, пропадающий за стволами проклятых сосен. — Пока ты тратишь своё время на веселье и розыгрыши, жизнь будто бы проходит мимо. — Осуждающе смотрит на искажённое ложносмехом лицо. Знала бы она, что за последовавшим смехом новая опора с крахом пошла вниз. — Моя жизнь бесконечна. Если я захочу — я смогу заняться чем-нибудь другим. — А моя жизнь не бесконечна. И сейчас я всё ещё наполовину жива. Это невыносимо скучно — всю жизнь прожить в месте, в котором ничего не меняется. Здесь как будто время на месте стоит. Здесь ничего не происходит. Приспешники постоянно брр-чат и з-з-зенькают. Ты постоянно над ними смеёшься. Другие предводители постоянно чего-то боятся и постоянно ничего не делают.       Зачем, зачем эта кошка так и подбивает бросить всё к чертям, кинуться, обнять крепко? Сам не зная, почему, но её временный спутник уверовал в том, что это строго-настрого запрещено.       Она права — вернётся, снова будет смеяться в кругу своих живых друзей, а вот его тень бессмертна, хоть даже и давно умерла — треклятая вечная жизнь. Он не верит, что кто-то может желать этого. Что безграничная поступь по дороге жизни может значить, если остаётся такая боль? Если надежда прямо сейчас готовится к смерти с улыбкой небольшой в глазах, вынуждая отражать её в своих? — Готово.       Её тихий голос громче криков, пронзает уши своею уверенностью. Она улыбается, предвкушая встречи с теми, по кому уже тоскует. Наверное, там, на земле, её ждут такие же привязанные глаза, только не вынужденные таить нежность. Её ждут крепкие объятия и тёплый смех, звон колокольчиков и пламенные закаты. А он... Будет ли она ждать его или это рвущее чувство так и останется только по одну сторону неумолимой стены?       Финел не удерживается от того, чтобы не попытаться отговорить, с ужасом рванувшись остановить пугающий жест тянущейся к миске с отравой лапы. Язык плетёт что-то обещающее, встречаясь с непреклонностью в чужих (родных) глазах. — Я не хочу ждать чуда и надеяться на случай. Но рано или поздно — если, конечно, у меня получится вернуться к своей прошлой жизни — я умру снова. И тогда, может быть, я опять окажусь здесь. Я не могу этого обещать. Но такая возможность есть.       Она лишь успокаивает, край же сознания принимает невозможность этого — но по морде ползёт истинная радость. — Чего улыбаешься? — Шутку смешную вспомнил! — выпаливает, скрывая настоящие чувства. А зачем её знать это сейчас? Вот (если) вернётся — сама всё поймёт. — Спасибо тебе за чудесный день.       Печаль наполняет душу, заставляя слабеть лапы вместе с чужими. Она стремительно падает на землю и пытается подползти к коту, но сил не хватает. Тогда он сам склоняется, чувствуя холодеющее рваное дыхание.       Внутри ползёт пустота — такая же ледяная. — Ты так и не сказал своё настоящее имя, — едва шёпот касается слуха, и глаза наполняются слезами — хорошо, что теперь она этого не видит. А, может, и к сожалению? — Скажу, когда вернёшься... — получается даже выдавить заговорщицкую ухмылку. Голос дрожит, но продолжает лепетать что-то несуразное, а взор в неясном страхе следит, как мышцы её тела слабеют, а веки окончательно смыкаются.       Теперь крыться не от кого — он зарывается носом в остывающий от извечного её пылкого тепла мех, роняя солёные слёзы. Сдерживаться сил нет, да и незачем делать этого.       Внутри зарождается слабое тепло; кот улыбается и выдыхает, будто бы прощаясь тем самым с самым насыщенным днём своей бескрайней жизни. Воздух до сих пор наполнен печалью — но уже не беспредельно-рвущей, а мягкой. Светлой. Слабо шелестят листья ближайших кустов, наигрывая свою грустную отпускающую песню.        Странная. Он любит таких. Как появилась странно, так и ушла, пройдясь свежим порывом по скучным землям тёмного места и оставляя после лишь мелодичный шелест лепестков астры. Фурвентус улыбается и смотрит на небо в просветах чёрных ветвей. Ему кажется, что на горизонте начало восходить солнце.