Волк сожрёт одинокую птицу, ворон склюёт остатки

      Форменное безумие — зайти в душевую кабинку в одежде. Тонкая ткань рубашки, намокнув, прилипла к телу, превратилась во вторую кожу, которую скоро захочется содрать с себя, ведь она станет холодной и сморщенной, как у мертвеца. Скоро — но ещё не сейчас. Можно и повременить.       Сергею нравится думать, что он попал в тропический лес под неизменный каждодневный теплый дождь — эта фантазия преследовала его с детства, когда в детском доме и душ-то принять было нельзя так, как хотелось. Вода температурой вечно походила на дождь (только местный, питерский), а над выщербленным полом гулял отдающий куревом воспитателей холодный ветер.       Теперь в кабинке поднимался пар, делая воздух душным, как бы ни старалась вентиляция. Сергей выпутался из рубашки (мокрая ткань никак не хотела отлипнуть от тела, будто влюбилась в его бледную кожу), брюк и белья. Педантичность не позволила ему оставить одежду на полу кабинки, и он открыл дверь, чтобы выбросить мокрый ком в корзину для белья. Марго потом этим займётся, по крайней мере, в её силах ему напомнить.       Поток прохладного воздуха извне кабинки унес часть пара и разрушил тем самым иллюзию, и теперь Сергею оставалось только принять душ с ощущением лёгкой скуки. Впрочем, это неплохо, ведь в гостиной его ждёт Олег с бутылкой шампанского или чего-то покрепче. Некрасиво заставлять кого-то ждать, даже если этот кто-то живёт с тобой под одной крышей.       Именно из-за Олега Сергей решил всё-таки включить стайлер, выбравшись из душа, и хотя бы немного высушить и уложить рыжие волосы.       Именно из-за Олега он, чуть помешкав, зашёл в спальню и оделся в шелковые пижамные штаны и невероятно дорогой шелковый же халат. Его сшили Разумовскому на заказ, однако вышивки стали для него неожиданностью. Олег потом, смеясь, рассказал, что это была его идея и стоила она целое состояние, и особенно захватывающей была часть, где он в тайне звонил в ателье, чтобы договориться о вышивке. Что ж, Сергею халат этот нравился, в конце концов.       Запахнув полы халата, он вышел в гостиную. Олег стрельнул в его сторону глазами — спокойный такой взгляд, лишь чтобы убедиться, что в гостиной его друг, а не кто-то чужой — и снова уткнулся в телефон.       — Идея выпить была твоей, — сказал Разумовский и прошлёпал босыми ступнями в сторону дивана, — так что же ты не откроешь?       — Выдохлось бы, пока ты плескался, — Олег бросил телефон на диван и взял из ведёрка со льдом запотевшую бутылку шампанского — движения, как всегда, четкие, выверенные. — Мой победитель.       Олег улыбнулся слегка насмешливо (вернее, насмешливее, чем обычно, он редко дарил миру совсем уж мягкие и добрые улыбки), и Сергей, заметив эту улыбку, медлил у дивана какое-то время, а потом резко сел на него с прямой спиной, будто решившись на что-то.       — Ты не должен больше убивать, — сказал он, и его голос звучал жалким, будто он — щуплый рыжий паренёк, скорее умный, чем сильный и властный — пытается приструнить огромного дикого волка.       — Должен, — отрубил Олег и с хлопком открыл бутылку. Сергей дёрнулся и непроизвольно прикрыл глаза, но после секундного вздрагивания дрожь не прошла — он испытывал странное чувство, что Олег не просто открыл шампанское, а застрелил на его глазах какое-то невидимое существо, сидевшее на диване между ними.       — Я люблю, когда то, что принадлежит мне, — произнёс Волков вкрадчиво, пока осторожно наполнял бокалы, глядя только на них, — в порядке. Ты был не в порядке, и я постарался это исправить, ведь ты принадлежишь мне.       Сергей глянул на него быстро, осторожно, будто проверял, допустит ли сейчас Олег какие-нибудь возражения. Наверное, такую привычку приобретают жертвы в абьюзивных отношениях — эта мысль неприятно его удивила, ведь Олег не был абьюзером. Они дружили, и были в этой дружбе равноправны. Правда, Волкову силы духа и железной воли было не занимать. Если он решил, он сделает — всё, что угодно, кроме причинения боли Разумовскому.       — Сейчас я не в порядке, потому что ты убил человека, — сказал Сергей, плотнее кутаясь в халат.       — Но ведь не ты это сделал, — легко ответил Олег и подал ему бокал.       Сергей его принял и сказал серьезно:       — Не я, но это сделал ты. А ты принадлежишь мне.       Олег рассмеялся, и для Сергея было загадкой, как он не разливает искрящееся шампанское из бокала. Кадык брюнета под высоким горлом водолазки дёргался от смеха.       — Нет, Сережа, — сильная рука Олега легла ему на голову и потрепала, будто он был послушным псом. Сергей стиснул зубы, чтобы не вывернуться, не дёрнуться прочь от него, — ты не путай, мой дорогой. Ты — мой, а не наоборот.       — А разве нельзя, чтобы мы друг у друга были? — Сергей поднял на него глаза (добрые зелёные глаза, так говорил Волков время от времени), надеясь, что не выглядит слишком уязвимым. — Это было бы правильно, пожалуй.       Олег тут же убрал руку с его головы, пригладив напоследок рыжие волосы, будто понял, что ему не нравится. Коснулся кончиками пальцев его плеча, как часто делал, когда хотел дать ему понять, что он рядом и никуда не денется, погладил едва ощутимо.       — Пожалуй, да, лисенок, — черты лица Волкова смягчились, будто он смыл какой-то эмоциональный макияж и теперь улыбается спокойно. — Выпьем за тебя?       — За нас, Олег.       Олег согласился кивком. Они чокнулись. Шампанское приятной прохладой пощипывало язык — вкусное, с цветочными нотками, как раз такое, какое любил Сергей. Олег шампанское не жаловал, и когда дело доходило у него до желания выпить, что бывало редко, выбирал виски или коньяк. Значит, сегодня он пьет исключительно ради Сергея.       Пальцы Олега продолжали поглаживать его плечо, потом несильно сжали, и в этот момент Сергей понял, что сидит с закрытыми глазами — закрыл их неосознанно, чтобы лучше чувствовать шампанское и тепло руки на плече.       — Красивый, — выдохнул Олег и сделал ещё глоток шампанского, Сергей услышал этот звук.       — Что? — Сергей спросил не потому, что не расслышал, а потому, что не понял, к чему он вдруг сказал это, и надеялся, что по его тону понятен контекст.       — Ты красивый, в тебя влюблены буквально все, — Олег улыбался ему, и Сергей невольно вернул улыбку. — Почему бы тебе так, — он указал глазами на его обнажившуюся грудь, — не вести свои презентации? Тогда Вместе имела бы ещё больший успех.       Сергей рассмеялся и откинулся на спинку дивана — наконец, какой-то страшный груз свалился с его плеч, отпустил его.       — Хочешь, чтобы толпа девчонок сюда прибежала? Нет, мне это вовсе не интересно.       — Я знаю, Сережа. Ты такой одиночка, я даже сам себе завидую, что допущен к тебе.       Волков забрал у него бокал и снова наполнил его, пересел чуть ближе и передал ему, едва коснувшись его пальцев своими. Олег вечно был горячим, как печка, — в любой ситуации и при любой погоде его руки были тёплыми, впрочем, не только руки: Олег готов был защищать Сергея своим телом не только от папарацци или навязчивых фанаток, но и от холода. С Волковым было тепло и безопасно, даже сейчас, когда он убил молодого миллионера.       Молодого. Гречкин был возрастом с самого Разумовского, если не младше.       Словно прочитав его мысли, Олег догнал его бокал на пути ко рту и звякнул своим о него.       — Только не думай об этом недостойном сынке человеческом, — сказал он. — Ты намного лучше.       — Спасибо. Люблю тебя.       Слова сорвались с губ Сергея, как междометие, как вставка, которая должна была там стоять вне зависимости от желания говорящего. Он прикусил губу, а потом быстро сделал пару глотков шампанского, так быстро, что фраза, сказанная Волковым после короткого выдоха (он будто издал неслышный смешок) настигла его в процессе:       — Я тоже тебя люблю, Серёж.       — Ты меня спаиваешь, — отозвался Сергей в попытке перевести тему.       — Можно подумать! — притворно-возмущённо произнес Олег, снова доливая в его бокал. — Ты и без моей помощи справляешься. Оставь, если не хочешь...       Олег продолжал что-то говорить, но Сергея накрыло осознанием чего-то неправильного, тяжесть снова легла на плечи и голову. Прядь волос упала на лицо, когда он опустил голову, едва не коснувшись подбородком груди. Они с Олегом всегда были друзьями, а с ростом популярности Волков ещё и начал выполнять функции личного секретаря — это всё, больше ничего, они не пара, так что разговор о любви вообще неуместен.       Олег умолк и поставил свой бокал на стол, очевидно, заметив, что Сергей его не слушает. Придвинулся ещё ближе и обнял его левой рукой за плечи, чуть потрепал — это движение Сергея обычно успокаивало, и Олег знал об этом.       Сергей снова почувствовал себя домашним животным, которое отзывается любовью и преданностью на самую примитивную ласку.       — Эй, ты чего? — спросил Волков.       — Да так. Задумался. Неправильно это, — Сергей смотрел на лопающиеся пузырьки на поверхности напитка в своей руке и гадал, что же будет дальше — не лопнет ли их дружба точно так же.       — Серёж, да мы с тобой полжизни вместе, что ж тут неправильного? Стали бы мы столько времени существовать бок о бок, если б не любили? — Олег рассуждал своим обычным взвешенным голосом, будто рассказывал ему, какую полочку стоит заказать в ванную, и Сергея вдруг накрыл испепеляющий стыд — ведь он первый произнёс заветную фразу, а теперь говорит, что это неправильно.       Он только начал краснеть, как Волков притянул его к себе за плечо, откидываясь на спинку дивана.       — Ну иди сюда, — негромко сказал он, и Сергей благодарно положил голову к нему на плечо. Проклятый бокал он так и не поставил никуда, теперь приходилось следить, чтобы не раздавить его между собой и Олегом. Левую руку он уговаривал не двигаться, однако она будто сама собой легла Олегу на грудь, и тот в ответ положил подбородок на макушку Разумовского — опять, поди, борода запутается в его тонких волосах!       Сергей снова ушел в транс, считая размеренные вдохи Олега. Волков был для него настоящим домом; не будь его в этом здании, это были бы голые бетонные стены, лишенные смысла, и ни одно «Рождение Венеры» не спасло бы их от посредственности. Ни одна дружба не длится настолько долго, по крайней мере, такие сведения предоставляли Разумовскому жизненный опыт и аналитика его соцсети. Люди бросают друг друга. Именно сейчас, в этот момент, кто-то разводится или разрывает отношения навсегда.       Сергей боялся, что Олег бросит его когда-нибудь ради другого человека, или, того хуже, не бросит и будет ненавидеть за то, что не бросил. Самому Разумовскому больше никто не был нужен (впрочем, и без Волкова он бы справился, если бы очень-очень постарался). Он, в конце концов, самодостаточная личность, и отношения его никогда не интересовали. Вот Олег— не такой, ему нужна девушка, семья... Сергей откуда-то знал это, а теперь всё неожиданно запуталось: Олег сказал, что любит его.       Чего ждать от этого признания? На что способен Волков ради своей любви? Заявил на него права, назвал своей собственностью, а Сергею и невмоготу сопротивляться. Его мысли сейчас были сонными, неповоротливыми, и подчиниться казалось разумным решением.       Волков тем временем будто читал его, как раскрытую книгу. Не шелохнувшись даже, он спросил:       — О чём таком сложном ты задумался?       Сергей слышал его низкий голос буквально везде: в ушах, вибрацией от его грудной клетки — в голове и в теле, чувствовал движения его челюсти, которая всё ещё касалась его головы. Волков окутывал его собой.       — Да так. Едва не заснул — пригрел ты меня, — Сергей улыбнулся мягко и чуть пошевелился, чтобы размять затёкшую правую руку и ненароком не выронить бокал. — И напоил, к тому же.       — Серёж, ты б закусывал, — Олег выпрямился, помогая и ему сесть (борода, и вправду, слегка запуталась в рыжих волосах Сергея), и дотянулся до ветки винограда на блюде, отщипнул пару виноградин. Бескомпромиссным движением он сунул одну из ягод Сергею в губы, чуть нажал, заставляя съесть её. Виноград оказался кисловатым, Сергей зажмурился, когда язык залило соком, но Олег не дал опомниться — затолкал ему в рот вторую виноградину, так, что Сергей едва не укусил его за палец.       Волков опустил взгляд на его губы, так и не убрав руку, которой он обнимал Разумовского за плечи. Взгляд его был голодным до сумасшествия, и Сергей, впервые за всё время жизни с Олегом, почувствовал страх.       Страх затопил его, ещё не до конца осознанный, но уже прочувствованный в дрожи где-то в груди, во мгновенно вспотевших и похолодевших ладонях. Едва ли отдавая себе отчёт в своих действиях, Сергей поднялся и устремился в сторону спальни — шагами, но выглядело это, должно быть, так, будто он бежал. Возможно, он даже что-то пролепетал в своё оправдание — он точно не помнил.       Он очнулся у своей кровати, только тогда осознав, что всё ещё держит в руке бокал с почти теплым уже шампанским (оно было рядом с телом Волкова, оно согрелось очень быстро). Руки Сергея дрожали, шампанское от этого шипело сильнее.       Олег вырос за его спиной неслышно, прижался сзади, положив сильные руки на плечи. Разумовский чувствовал у себя на шее его дыхание — частое, как у хищника, который готов броситься на ничего не подозревающую жертву, и инстинктивно сглотнул. Он отлично понимал, что Олег делает, — не понимал другого.       — Олег, зачем? — спросил он, и сам удивился дрожи в своем голосе. Ведь ему же не страшно. Правда, не страшно?       — Люблю тебя, — проговорил Олег, кладя подбородок ему на плечо лишь на мгновение, и тут же пытаясь найти ртом его ухо, закрытое рыжими прядями. Вновь мешалась борода. Сергей увернулся. — Чего ты, Серёж?       — Не надо, — мягко сказал Сергей, так мягко, чтобы Волков не понял, что изнутри его сковывает лютый, ледяной ужас. Пальцы его предали: ослабев, едва не упустили бокал на пол.       Олег издал короткий смешок и легко обвил пальцы Сергея своими, ловя бокал.       — Ты ведь хочешь, Серёж. Я знаю. Не бойся, на́ вот, выпей лучше.       Волков поднял его руку с бокалом, а второй коснулся его голого живота, погладил. Сергей только тогда почувствовал, как страшно замёрз, и как тепло и уютно обниматься с Олегом.       — Ты подлил туда чего-то? — произнёс Разумовский, едва не срываясь на мольбы о пощаде.       Волков ткнулся носом ему в шею и рассмеялся — от этого стало щекотно, впрочем, он тут же поцеловал это место, царапнув усами.       — С чего ты взял? Думаешь, какой-то наркотик заставляет тебя сейчас прижиматься ко мне всем телом?       Сергей закрыл глаза и откинул голову ему на плечо — действительно, есть не поддающееся контролю желание в нем раствориться. Если уж хочет его сожрать заживо, то пусть жрёт так, он сопротивляться попросту не может. Волков — единственный, кому он в этом мире доверяет.       — Нет там ничего, Серёж. Пей, оно дорогое, жалко будет его пролить, — Олег слегка направляет его руку, и Сергей больше не сопротивляется: подносит бокал к губам и опустошает до дна, словно ставя этим точку — конец разговорам, теперь ты, Волков, можешь делать, что тебе угодно, я сопротивляться не стану.       — Молодец, — хвалит его Олег с таким удовлетворением, что Сергей и вправду думает, что в напитке был наркотик или даже смертельный яд. С Олега станется, он теперь убийца, и то, как он с ним обращается, отставив бокал на прикроватный столик и снова обнимая его, хуже убийства. Лучше б уж заживо сжёг.       Первым делом Олег стащил с него халат, это вышло непринужденно и элегантно, ведь тот даже не предполагал пояса. Прижался сзади своим подчиняющим теплом, своим возбуждением, вцепился пальцами в его бедра, а зубами — в шею, будто, надкусив, даёт остальному миру понять: это — отныне только моё. Сказал куда-то ему в волосы:       — Красивый такой, хрупкий, бледный, прозрачный, будто из фарфора. Люблю тебя. Хочу тебя всего.       Сергей зажмурился от укуса и так и не смог открыть глаза — страх не давал ему шевелиться. Олег будто был и не был собой одновременно: всё ещё надёжный, вот только страшным он раньше никогда не казался.       Рука Волкова скользнула Сергею на пах, и пока Разумовский пытался отцепить его от себя, Волков всё говорил-говорил-говорил, как любит его, и какой он нежный и невинный, и как долго он — Олег — мечтал обладать им целиком и полностью, проникнуть в него, сделать своим. Сергей пытался дышать глубже, чтобы перестать паниковать, — «Серёж, ты чего, я просто хочу, чтобы мы стали одним целым, мой хороший!» — но у него выходили лишь жалкие всхлипы. Вечно у него от страха сводит челюсть, и он не может нормально дышать!.. Лишь одна мысль его отдаленно радовала: никто его таким не видит, кроме Волкова. Волкову можно всё.       — Олег, — всхлипнул он, овладев голосом (как видно, не до конца), — не надо.       — Почему, радость моя? — Волков погладил его щеку, заставляя повернуть голову к себе. — Посмотри на меня, вот так.       Сергей увидел своё бледное, как смерть, отражение в его глазах, протянул руку и погладил его по щеке, склонил голову сильнее, чтобы Волков имел возможность поцеловать его. Волков имел, но не воспользовался. В его темных глазах не было безумия, и это пугало сильнее, чем если бы там был шальной блеск и жажда крови.       — Мне не нужно это, Олег, понимаешь? Я...       — Тебе это нужно, Серёж, как и всем остальным, — Олег гладил его по животу и груди так тщательно, будто искал на нем секретную кнопку, чтобы выключить его сопротивление. — Смотри, как ты лезешь под руки, как выпрашиваешь у меня ласку. Я буду ласкать тебя, сколько захочешь, изнутри и снаружи, только подчинись мне, отдайся. Я о тебе позабочусь.       — Я ни с кем раньше... Олег... — едва выдавил из себя Сергей, особенно остро чувствуя сейчас, как одновременно холодит и обжигает его спину кулон Олега в виде волчьей головы с клыком.       — Я знаю. Так даже лучше, лисенок, — Олег снова куснул его в то же место, заставив вздрогнуть от возобновившейся боли.       Сергей осознал, что вцепился в его запястья, но не пытается остановить его руки, лишь прижимается ближе. Что там Олег обещал ему? Заботиться? Страшно, как же страшно...       — Мне страшно, — пролепетал Сергей, пока мысль эта ещё билась в его сознании.       — Не бойся, лисенок, не надо, я буду с тобой. Я ведь единственный, кто у тебя есть, радость моя, — Олег целовал его шею (потом от бороды останется краснота, откуда-то Сергей это знал) и тёрся о него сзади. — Ты ведь не хочешь, чтобы я ушел?       Сергея этот вопрос словно обухом по голове огрел, он жадно хватал ртом воздух, пытаясь набрать ровно столько, чтобы ответить ему, что, конечно, он не хочет, чтобы Олег его бросил, он боится этого больше всего на свете. Олег им манипулирует, пожалуй, но вдруг он и вправду уйдет — что тогда? Ведь Сергей умрёт от волнения на первом же публичном мероприятии, если не будет знать, что Волков ждёт его где-нибудь за кулисами, чтобы обнять мимолётно и похвалить. Он выдаст себя первому же полицейскому или зубастому эфэсбэшнику, если не будет чувствовать спокойствия Олега в соседней комнате.       Всё, на что хватило Сергея, — покачать головой.       — Я не брошу тебя, Сережа, — удовлетворённо промурлыкал Волков. — Ты готовился для меня, когда принимал душ?       — Что? — выдохнул Сергей, скосив на него глаза. Взгляд Волкова был темным и голодным.       — Я собираюсь войти в твоё тело, — Олег прижался к нему, такой большой и твёрдый, что Сергея вновь захлестнула паника. — Ты чистый внутри?       Сергей снова качнул головой. Это кошмар.       — Так не пойдет, Серёж. Иди-ка в ванную. Если хочешь, я помогу тебе, — на последней фразе голос Олега будто кровью пропитался, и Сергей закусил губу, сильно, наполняя свой рот вкусом этой крови.       — Я сам.       — Хорошо.       Волков разомкнул объятия так стремительно, будто замок ломом сорвал со старой двери, и сразу же развернул Сергея в сторону ванной, подтолкнул в спину.       Сергей закрыл за собой дверь и схватился за живот, болело так, будто с ним уже произошло что-то непоправимое. Нельзя плакать, нельзя. Волков никогда не любил смотреть на слезы и истерики, а сейчас это ещё и контрпродуктивно — ему дали время, чтобы стать удобным. Сергей надеялся, что Олег не стоит за дверью, не слушает, что происходит в ванной, когда искал и наполнял спринцовку, раздевался — медленные движения, нехотя, его тело сопротивлялось всему, что происходило.       Холодно и неприятно, стыдно. Сергей держался ровно до тех пор, как, сделав всё, залез в кабинку, чтобы немного облиться водой (от стресса по его спине струился пот, пот заливал ему глаза, лепил ко лбу рыжие пряди). Сергей включил воду, а сам уселся подальше от водопада капель и разрыдался.       Сколько ещё времени ему позволено провести наедине с собой? Вода текла зря, ведь он мог запросто омыть слезами свое незапятнанное пока тело. Как же он был благодарен Волкову, что тот позволил ему побыть одному!..       Когда Сергей, наконец, вышел из душа, зябко кутаясь в полотенце, он готов был целовать Олегу ноги за этот момент уединения.       Волков (снял пиджак и водолазку, а вот кулон на месте) сидел на краю расстеленной кровати и улыбнулся, стоило ему увидеть Сергея. Он плавно встал и подошёл к застывшему и склонившему голову Разумовскому, положил руки ему на плечи и склонил голову, чтобы найти его взгляд. Сергей едва взглянул в темные пытливые глаза и тут же опустил веки вновь.       — Плакал? — спросил Олег участливо, но без капли жалости. — Дай поцелую.       Кончики пальцев Волкова легко коснулись подбородка, предлагая поднять голову, что Сергей и сделал. Поцеловать Олега он хотел, это казалось правильным. Олег взял его лицо в ладони и прижался к его губам своими, Сергей тут же обнял его, хватаясь, будто в поисках спасения, запоздало понял, что упустил полотенце и остался перед ним полностью обнаженным. Кожа Волкова там, где они соприкасались, казалась такой же сухой и горячей, как песок в сирийской пустыне. Олег ласкал его губы, время от времени прикасался к ним языком, прося разрешения попасть в его рот, но Сергей не хотел — и не позволил.       — Давай, Серёж, — сказал Волков, разорвав поцелуй и прижавшись лбом к его лбу. — Время не ждёт.       Сергея толкнули на край кровати, лицом вниз, и ему даже не за что было держаться, кроме как за складки своей черной сатиновой простыни. Олег целовал его спину (кулон, опять этот чертов клык касался его кожи), трогал его везде, сжимал, и Сергей выл бы от ужаса, если бы не вгрызался в простыню.       — Мой красивый, такой нежный, такой податливый, — горячечно шептал Олег, кусая его за ягодицу и заодно врываясь в его тело смазанными чем-то пальцами. Это не было настолько больно, насколько ожидал Сергей, однако он чувствовал страшный холод.       — Ты такой невинный, но я собираюсь это исправить. Сережа, знаешь, ты —воплощённый секс, ты выглядишь, как самый запретный из всех грехов. Боги, какой ты тугой.       Волков постоянно говорил что-то, и Сергей не понимал, на что тот надеется —успокоить его, распалить? Тщетно. Его сознание было не здесь, иначе он бы сошел с ума. Он только уловил момент, когда Волков расстёгивал и стаскивал брюки.       — Сережа? — губы Волкова оказались слишком близко от его уха — нависает над ним, а у самого румянец на щеках и груди. — Расслабься, лисенок. Потерпи немного, я сделаю тебе хорошо.       Это не было хорошо, это было больно. Олег оказался в нем так глубоко и так быстро, что Сергей забыл, как дышать, его тело сковало судорогой, и он мысленно кричал, чтобы Олег остановился. Мысленно, потому что вслух не решился.       — Расслабься, расслабься, — Волков лег грудью на его спину и гладил его бока.— Мой хороший. Ты хороший мальчик. Ну, расслабься, не выталкивай меня, мне так хорошо в тебе, лисенок... Такой горячий. Ты меня с ума сводишь.       Сергей тихо плакал, потому что не знал, как вести себя. Он хотел бы, чтобы Волков был к нему лицом, чтобы держал его за руку, но попросить сейчас стеснялся. Острая боль понемногу оставляла его, низ живота тянуло подобием удовольствия, и он готов был смириться, если так.       — Серёж, ты в порядке? — голос Волкова на мгновение избавился от страшных звериных ноток (а Сергей заметил их наличие только сейчас, на контрасте), и он поспешил ответить хриплым голосом:       — Я... не знаю. Я не знаю... как оно должно быть.       Волков приподнялся с него и сделал пару движений, заставив Сергея сжаться от неожиданности.       — Тише, тише. Сейчас, лисенок.       Олег покинул его тело рывком, потом поднял, будто он ничего не весил, и сел на кровати на коленях, устроил Сергея к себе спиной — снова.       — Посмотри на меня.       Разумовскому пришлось оглянуться (тут уж не заплачешь, под его взглядом), чтобы встретить спокойный взгляд Олега и такую же спокойную улыбку.       — Люблю тебя, Серёж. Можно?       Сергей кивнул, хотя с радостью бы просто так сидел с ним в обнимку. Олег приподнял его и усадил на себя, надевая до основания, снова причиняя боль — впрочем, на этот раз она была вполне переносимой.       — Вот так, радость моя, — прошептал Волков, и дальше были бесконечные толчки, движения где-то глубоко внутри его тела, которых было слишком много, слишком долго, поцелуи в плечо, в шею, в ухо, прикосновения, от которых Сергею становилось жарко помимо воли, глухой рык Волкова на ухо, когда ему было особенно хорошо.       — Давай, маленький, отдайся мне, я так хочу, чтобы ты потерялся в этом удовольствии, — шептал Волков между поцелуями, рычанием и яростными поглаживаниями его плоти. — Хочу, чтобы ты кричал, когда тебе будет хорошо... Ох, Серёженька, какой ты узкий, какой ты гладкий внутри, сожми меня, лисенок, хочу чувствовать, какой ты невинный.       Сергей скулил и цеплялся за его руки и бедра, из глаз градом сыпали слезы — он не хотел этого удовольствия, зачем, можно было получить его и по-другому, можно было любить друг друга, а не предаваться этой животной страсти. Пусть бы Волков просто прекратил, да снял этот клык со своей шеи — он жжётся, будто Сергей — вампир и боится серебра. Олег напоминал ему сегодня оборотня, да и фамилия ведь у него подходящая...       Сегодня? Прошла ли полночь? Какие ненужные мысли...       — Сережа, ты первый, давай. Кончи для меня, родной, — Олег сильнее обнял его, интимнее, дольше прижался губами к шее.       — Я не смогу, — честно и как-то отчаянно пискнул Сергей.       — Давай, мой хороший мальчик, я помогу тебе, вот так, — Олег замедлился, сделал движения в нем плавными, тягучими, постоянно вдавливаясь в какую-то точку внутри, отчего у Сергея всё внутри сжималось от удовольствия. Рука Волкова продолжала его гладить, тоже размеренно, не причиняя дискомфорта. Страшное чувство, что Олег называет его всеми этими нежными словами лишь для того, чтобы получить какую-то свою выгоду, ни на секунду не покидало его разум. Но сопротивляться его голосу он не умел.       — Олег, — едва смог вымолвить Сергей, готовый принести любую клятву, лишь бы Волков оставил его тело и душу в покое прямо сейчас. И не успел.       — Мой хороший, Серёженька, я же чувствую, ты так близко, ты весь внутри сжался, давай же, отпусти себя, ты становишься всё у́же с каждым движением. Кончай, лисенок, хочу тебя чувствовать, хочу тебя слышать, когда тебе будет хорошо. Да, вот так, вот так, родной, ещё чуть-чуть.       Внезапно Олег толкнулся в него сильнее, глубже, замер, и Сергей прекратил дышать на мгновение, а потом его буквально выжгло изнутри сильнейшей вспышкой болезненного, вынимающего душу удовольствия. Он откинул голову Волкову на плечо, и закричал — это было единственное, что ему оставалось, Господи, как он хотел кричать и не останавливаться, чтобы на небе услышали, как ему больно и страшно.       Внутри стало очень жарко, и Волков продолжал в забытьи нашёптывать ему, как любит его, и какой он хороший мальчик, и как он готов заниматься с ним любовью вечность, но Сергей уже почти его не слышал из-за белого шума в ушах.       Он пришел в себя, лёжа на кровати, и довольно быстро — лицо Олега, который лежал рядом, ещё было влажным от пота и раскрасневшимся.       — Сережа? Ну что ты? — спросил Волков и нежно пригладил его волосы. Сергей только пожал плечом. Он вообще не был уверен, что когда-нибудь в жизни захочет разговаривать, раз его слова ничего не значат даже для самого близкого человека. Волков вздохнул и попытался просунуть руку под его шею, чтобы притянуть к себе ближе. Сергей не знал, позволено ли ему теперь не хотеть быть ближе, но всё-таки отвернулся, неловко и медленно. Тело пронзила боль, и он зашипел сквозь зубы.       — Можно, я поцелую тебя? — Олег вновь спросил так, будто ответ Сергея имел значение. — Иди сюда, Серёж, я не кусаюсь.       Волков повернул его на спину лёгким движением, буквально одним прикосновением к плечу. Сергей не хотел с ним целоваться, с него хватило физических контактов до конца жизни, кажется, но это ведь был Олег. Ему можно всё, лишь бы он всегда был рядом.       Взгляд Волкова оказался теплым и таким знакомым, таким обычным, повседневным и родным, что Сергей сам потянулся к нему за поцелуем. Тот вышел недолгим, смазанным. Наверное, Сергей провалился в беспамятство где-то в процессе.       Когда он очнулся, Олега рядом не было, а постель совсем остыла. Сергей оглядел свое пострадавшее, грязное тело, будто это был предмет интерьера, и свернулся калачиком, не пытаясь сдерживать слёзы. Ему было так одиноко. А ещё он знал, что Олег не остановится. Он будет убивать дальше, он погребёт целый мир, и Сергея под его обломками.       Когда Разумовский осознал это, он накрыл голову подушкой, чтобы кричать неслышно для всего остального мира.       01.05.2021