your name (tony)

К Питеру в палату приходят с периодичностью раз в тридцать минут, и, учитывая, что каждый из визитёров — Мститель, уже весь персонал, даже тот, который не работал с небезызвестным пациентом, стоял на ушах. Происходило что-то не очень хорошее плохое. Приходил Стив, Баки, Наташа, Клинт, Сэм, Ванда, Брюс, даже Стрендж и Локи заглядывали, Мишель и Нед и любимая тётушка Мэй. Ни одного из них Питер вспомнить не мог. Каждый из них сдерживал слёзы; Паркер видел покрасневшие глаза некогда лучших друзей, и безжизненные — тёти, Стива, постоянно отводящего взгляд, принимал объятия крепко сжимавшей его Наташи, пытался усмехнуться рассказам Клинта и Сэма, но выходило совсем худо, ел лапшу из тайского ресторана — любимую, как сказала Мэй, которая её и принесла, чистил четвёртый за день апельсин, собирая совсем маленькую по сравнению с тем, что они делали раньше — как рассказывал Нэд — фигурку из лего вместе с ним и Джонс. Питер пытался раздать каждому маленькую светлую частичку себя, оставив чувство лёгкости и смирения, которое итак было омрачено тем, что он лежал в больнице. Паркер плохо помнил то, что случилось, но знал, что дела шли определённо скверно, потому что даже если каждый из посетителей пытался скрыть отчаяние, то у них не всегда это получалось.

***

— Питер, не закрывай глаза, Питер, — битва не закончилась, но Тони знал, что остальные справятся без него, потому что она подходила к концу. Паркер, истекающий кровью, уже 7 минут и 43 секунды не встающий с земли, вызывал у него больший интерес и обеспокоенность, заставлял позабыть о собственных ранениях вроде боли в рёбрах и хриплом дыхании из-за того, что реактор, кажется, был повреждён. — Мистер Старк, — отозвался он: взгляд его плыл и не мог сфокусироваться, дыхание было медленным, как и сердцебиение, звуки были едва различимы, и на связи с реальностью его, очевидно, оставляла только паучья регенерация и голос где-то сверху. Может, это уже был рай? Иначе как можно было объяснить то, что у его ангела-хранителя был голос, так похожий на голос мистера Старка. — Да, я здесь, паучок. Пацан, я здесь, слышишь? — мужчина оторвал железные перчатки, небрежно отбросил их в сторону и привалился спиной к глыбе, подтаскивая голову Питера на свои колени. — Мы победили? — спросил он, и не успел Тони ответить ему, что, да, конечно, не может быть иначе, как тяжёлые веки парня сомкнулись, и организм, переведясь на «спящий» режим, перестал подавать признаки жизни. Старк знал, что так может быть, потому что так уже было, но всё равно продолжал разговаривать с Питером, просить его открыть глаза. Да, паучок, мы победили, да. Открой глаза, пожалуйста, удостоверься сам. Просыпайся. Мы победили. Как и всегда. но какой ценой? Взрывы утихли, но поднялся невыносимый гул и крики. На первом квинджете, поданным по распоряжению Старка Пятнице, улетали бойцы с наиболее серьёзными ранениями. В их числе был Питер. Тони сопровождал его (непрерывно держа руку на сердце, чтобы знать, что оно, хоть и с периодичностью в три минуты, но бьётся) — ему так думалось, — хотя он и сам находился в критическом состоянии.

***

Тони сегодня пришёл последним; уже вечерело; перед ним, минут тридцать назад, от Паркера ушла тётя. — Знаешь… — с выдохом произнёс Питер спустя какое-то время молчания, когда Старк, старающийся держать если не улыбчивое, то хотя бы спокойное выражение лица, плюхнулся на стул рядом с кушеткой Паркера. — Смешно, — слова давались ему с трудом, и Тони порывался накрыть ладонью чужие губы, лишь бы глупый мальчишка не мучился, но Питер своей ещё более тонкой и хрупкой, потерявшей былую силу рукой мягко прервал это движение, и Старк не стал сопротивляться, лишь переплёл пальцы, прижимая тыльную сторону ладони Пита к своим губам. — Я не помню, как тебя зовут, — он кинул на Тони беглый взгляд — до чёртиков виноватый, расстроенный и сожалеющий — и отвёл в сторону. — Но помню, что обещал не забывать, — а потом посмотрел снова, и выглядел при этом так умиротворённо, будто давно уже принял свою учесть, даже не зная о ней. Паучье чутьё, которого теперь Паркер иногда пугался, подсказывало, что время — его время — неумолимо и быстро утекало сквозь пальцы. Старк растерял последнюю уверенность в своей натянутой улыбке, и она разбилась, словно хрустальная ваза, которую с силой кинули на пол, как фотография в рамочке за стеклом, которую непреднамеренно, играючи снесли коты. Тони тяжело вздохнул и, не выдержав, опустил голову, упираясь лбом в ладонь, которую сжал ещё крепче. Старк поднял взгляд слегка покрасневших глаз и отмахнулся, мол, это совсем не то, о чём стоит беспокоиться. — Нет, я знаю, что это важно для тебя, — Питер совсем не помнил Тони, не помнил ни дня, проведённого вместе, ни слов, которые ему говорил, ни-че-го, но что-то к нему тянуло. Остатки чего-то тёплого, уютного и домашнего подталкивали Паркера обниматься с — по сути — незнакомым мужчиной, как и со всеми, кто его навещал, и принимать эти объятия, как что-то, данное свыше, святое и неприкосновенное. Повисло недолгое молчание: оглушающее, но не тяжёлое. Тони глядел на Питера, его любимого Питера; Паркер смотрел на Тони в ответ, отмечая, что, да, он вполне мог влюбиться в такого мужчину. — Ты красивый, — снова прохрипел парень, связки его подводили. Старк расплылся в улыбке и, слегка распрямившись, протянул свободную руку к чужой макушке, мягко проведя рукой от почти самого лба до отросших завитков на затылке. Таким жестом его одарило уже несколько человек за сегодня, но так, как Тони, этого не мог сделать никто. Каждый вкладывал свою боль и сожаление, а Старк, кажется, вместил в эту скромную ласку всего себя. Всего себя без остатка, за исключением скорби и страха, который чувствовал своим разрывающимся сердцем, но виду старательно не подавал. Пытался — за это Питер был ему благодарен: за то, что, даже когда Тони сам находился на грани жизни и смерти от происходящего, он дарил Паркеру на задворках его жизни только всё самое приятное и радостное, так, как делал и до этого — Пит был уверен. В его поступках, в его движениях было столько храбрости, что Питер впитывал их, как губка, поражаясь смелости, которая уместилась в груди самого обычного человека. Тони умел любить, и если бы с Паркером взялся кто-то спорить об этом прямо сейчас, то он наплевал бы на свои увядающие жизненные показатели и встал, чтобы ударить этого глупого человека. Не помня ничего помимо коротких, ничего не значащих отрывков, Пит осознавал, что был для Старка целым, пускай и небольшим, миром, и от этого становилось так больно, потому что Паркер причинял ему боль. Боль, которую он, вероятно, совершенно не заслужил. — Всё будет хорошо, да? — сказал наконец Тони, потому что понимал, что должен сказать хоть что-то и убедить не столько мальчишку, сколько себя. Понятие «хорошо» расплывалось медленно, но верно, таяло на глазах вместе с Питером, проведшим в этой хоть и богатой, но скучной палате, на скучной кушетке, в окружении скучных стен, уже несколько месяцев. Он промолчал, и лёгкая улыбка коснулась его губ. Паркер смерил Старка снисходительным понимающим взглядом, провел подушечкой свободной руки по его запястью, которая всё ещё лежала на макушке. Пит отвернул нос в окно, где красиво широко разлёгся по-хозяйски закат, заняв весь горизонт, последние минуты сверкая отблесками розовато-красно-персиковых цветов, прежде чем окунуть город в темноту. Включились фонари, и только спустя пять минут Питер заговорил: — Мистер Старк? — негромко позвал паучок. Тони словно ударило электрическим разрядом: он коротко вздрогнул и снова поднял опущенную голову, смотря Паркеру в глаза. — Не вспоминайте обо мне слишком часто, ладно? Я Вас знаю, — знал. Питер снова замолчал на пару минут, прочистил горло и восстановил дыхание. Он говорил тихо, под стать своему общему состоянию, и размеренно: торопиться больше было некуда. Не нужно спасать граждан от мелких кражей, не нужно переводить бабушек через дорогу, не нужно влезать туда, где могут серьёзно ранить — не нужно быть героем. Питер отдыхал — он правда пытался вообразить, что ему оплатили долгосрочный отпуск, что каменные высотки за окном — это пальмы, мягкая кушетка под спиной — гамак, а лампочка над потолком — яркое солнце, под которым можно, прищурив глаза, погреться. Возможно, свои последние дни Пит и вправду хотел бы встречать в подобном месте, но Тони, отчаянно цепляясь за положительные прогнозы врачей, которых было намного меньше, чем негативных, не мог отпустить Паркера из-под внимательного надзора персональных врачей, поэтому Питер не настаивал, не просил даже. — И алкоголь Вам не друг, договорились? — Паркер улыбнулся, и Тони отдал бы всё, чтобы каждый день видеть это его выражение лица. Старк знал, что Питеру тяжело, тяжелее всех остальных: через него проходили около двадцати человек с самого утра до вечера каждый день — это было, конечно, приятно, но выматывало, так что сейчас перед Тони сидел настоящий — насколько это вообще было возможно — Питер, и не скрывал ничего, и был открыт душой и сердцем, доверял и подставлял голову под прикосновения. Что бы делал сам Старк, если бы знал почти точное время своей кончины? Такой вопрос загонял его в тупик. Когда мы живём, то нет времени задумываться об этом. Возможно, оно к лучшему. Есть два типа людей, которые не задумываются о том, как скоро умрут: по-настоящему счастливые и супергерои. Когда в один день ты попадаешь под колёса фуры, а на следующий спасаешь детей из горящего дома, «смерть» как понятие перестаёт существовать. То, что происходило сейчас — одна из закономерностей; событие, которое должно было произойти в этой вселенной, про которые рассказывал Стрендж, одним словом — судьба. Может быть, в параллельной реальности Тони смог спасти Питера, может, Питер и не пострадал вовсе. Оставалось только принять данную вселенную и сюжет игры, развивающийся здесь и сейчас — гадать всё равно было бессмысленно. Паркер не знал, почему так легко смирился. Он не хотел плакать, не хотел показывать, что он боится — тем самым он бы причинил своим родным людям ещё большую боль. — Мне страшно, мистер Старк, — выдохнул Питер и поспешно отвёл взгляд в сторону, запрокидывая голову и часто моргая, чтобы настырные слёзы не хлынули из его глаз. Паркеру хотелось жить — отчаянно. Бежать, пока не загорятся лёгкие, дышать спёртым воздухом, наслаждаться вкусом любимой еды, любить и заниматься тем досугом, о котором он не помнил, но который, скорее всего, приносил ему радость. — Я буду рядом, — пообещал Тони, мягко поворачивая чужое лицо за подбородок указательным пальцем, большим стирая одинокую влажную дорожку на щеке. — Это не больно. — Честно? — Честно, — Старк растянул губы в улыбке: доброй, непринуждённой; в его руках Паркер чувствовал себя надёжно и защищёно. Рядом с Питером хотелось улыбаться. Питера хотелось любить. и питера хотелось бы всё-таки видеть живым. Мальчишка беззащитно привстал с кровати и подался в чужие объятия, и Тони подсел ближе, прильнул крепче, сжимая тонкий торс в руках, прижимаясь носом к волосам. «А ты всё пахнешь моим шампунем». — Твоё имя не потухнет на устах, — Старк замлел. Такую фразу Пит сказал несколько месяцев назад, сказал, когда начал всё меньше вспоминать и всё больше забывать, а затем перестал произносить вовсе. То, как он произнёс её сейчас, заставило мужчину подумать, что Питер не спал ночами, мучая себя и свой организм в жалких попытках вспомнить хоть что-то… что-то светлое, что бы он мог подарить, сказать Старку. — Я люблю тебя, Тони, — может быть, он и не помнил, как любил его, не помнил, как влюбился и как признался в этом, не помнил ни одно их свидание, но имя… имяимяимя Тони всегда мелькало в его мыслях, потому что этот храбрый человек в этом страшном огромном мире делал для него что-то по-настоящему великое. Непонятными урывками, едва различимыми звуками, но Питер хранил его в воспоминаниях, как самое дорогое, что у него есть, и очень пугался в дни, когда понимал, что не может вспомнить. Приходилось изнурять собственный мозг, занимать его мыслями, лишь бы вспомнить то слово, которое он потерять не мог. Ни за что в своей жизни. Окончание этой истории довольно печальное, как вы успели понять. Но Питер угас в кругу любимых людей, на их руках, и, очевидно, был счастлив. А они выполнят его обещание — тоже будут счастливы, постараются вернуться в прежний ритм и продолжат жить дальше.