Рагнарёк

Каждый раз, когда Игорь говорил «я больше не думаю о нем», был ложью. На самом деле это значило «я больше не хочу думать о нем». Отдавать столько сил человеку, мимолетным присутствием поставившему жизнь Игоря с ног на голову. Признавать, что вся его жизнь определяется точками их пересечения. Дело Гражданина. Венеция. Сибирь. Когда он впервые почувствовал, что такое — носом землю рыть и найти ответ; впервые, когда почувствовал, что такое, когда леденеет кровь от чужой жестокости и каково вскипеть в ответ; когда молодецкая удаль не уберегла от последствий попыток бороться с превосходящим противником; когда все эти выводы о жизни оказались пустышкой перед планом божественного, судьбой, которая свела бы их в одном месте в любом случае. Когда обычный человек, которому перепало немного власти над теми, кто слабее и уязвимее его, решил побыть доктором Лектером, и взрывной волной от этого Игоря накрыло годы спустя. Все эти точки, из которых исходят бесконечные «что было бы, если бы». Вспоминать его имя теперь не любят — те, кто считали Разумовского лидером, способным воплотить мечту о прекрасном будущем, стыдились своей веры и отвергли его; ненавидевшие же были только рады похоронить его в небытии. И город, и сам Игорь оправились от того, что с ними случился Сергей Разумовский, но могли только притвориться, что забыли. Поэтому восстановленный в звании майор Гром, увидевший знакомый профиль просто так, на вечерней прогулке, удивляется не встрече — а что в этот раз ему не показалось. К тому, что Разумовский выглядывал на него из толпы миражом, напоминая о том, что по-настоящему не держал перед ним ответ, он привык. Он узнаёт Сергея метров с двадцати, неспешно выгуливая Мухтара по аллее вдоль канала. Ну сидит на лавочке, вытянув ноги, какой-то мужик, весь в черном и в дурацкой шапке. Игорь не вглядывается в лицо, просто узнает, не сбавляя темпа ходьбы, пытается пройти мимо, потому что не знает, что делать — но Разумовский переводит стеклянный взгляд с темной воды прямо на него. И вот они стоят, холодным питерским вечером, когда так тихо и безлюдно, что слышно собственное дыхание, замеревшие, как идиоты — никаких фанфар, эпического представления. Их великая роль на мировой сцене закончилась, занавес опустился, и это неловкое столкновение за кулисами. Игорь смотрит на засунутые в карманы дутой черной куртки руки и думает, есть ли при Разумовском оружие. По-хорошему, если тот захочет, может придушить Игоря поводком Мухтара, так что уровень опасности от этого не зависит. Сергей тоже скользит по нему взглядом, видимо, с той же оценкой. Поднимает глаза — и отсаживается в сторону, освобождая место на холодной скамейке. Игорь отпускает поводок подлиннее и садится рядом. — Как порода называется? — спрашивает Сергей, переводя вновь остекленевший взгляд на роющего что-то в траве Мухтара. — Русская под забором найденная, — Игорь пытается уложить в своей голове, что его ночной кошмар теперь выглядит как уставший менеджер среднего звена и задает глупые вопросы, чтобы разрушить неловкость. А что еще спрашивать? Как ты здесь оказался? Очевидно же — судьба. Как выжил? Почему ты сидишь один в парке? Что ты чувствовал, когда убивал их всех? Что ты помнишь? — Не боишься, что я отряд ОМОНа вызвоню сейчас? — спрашивает Игорь, вглядываясь в его лицо. — Кто тебе поверит, — Сергей опускает глаза, — я же умер. На минуту Игорь и правда в это верит — почему бы в этом городе, после всего, что случилось, призраку не прийти к нему на покаяние. Тень Разумовского навечно отпечаталась на Петербурге, еще пока тот был жив. Но потом Сергей поворачивается к нему лицом и Игорь видит слегка покрасневшие, уставшие глаза в обрамлении тонких, почти незаметных морщин в уголках. Голубые, водянистые. Ну да, точно. Тот Игорь тоже умер. И со всей накопленной мудростью десять раз пересобравшего себя заново и научившегося, наконец, с собой жить, Игорь выпаливает: — Я знаю, что он с тобой сделал, — Сергей замирает, как олень в свете фар, — я знаю, что ты все, что сотворил, берешь на себя. Проще назвать себя чудовищем, сгубившим мир, чем признать, что кто-то имел над тобой власть, — он настойчиво продолжает, — но поверь, я прошел всё то же. Так ты сможешь остановиться. — После всего, что я сделал, это слишком добрый совет, — цедит Сергей, прищурившись. Он глубоко вдыхает, делая паузу, и качает головой. — Да поздно уже, Игорь. — Когда ты страдаешь, умирают люди, — Игорю хочется поправить его сползшую на лоб шапку, — мы в этом похожи. Сергей смотрит на него, и кажется, впервые по-настоящему видит. Зажигается желтый фонарь, и за его головой сияет практически что нимб. — И конечно же, ты снова меня не убьешь, — Разумовский потирает переносицу двумя пальцами, и Игорь про себя усмехается тому, что потеряв абсолютно все, что делало его собой, Сергей сохранил эту театральность. Как человек может сделать такую очевидную искусственность своей искренностью. — Ты не моя ответственность. — Игорь откидывается на спинку скамейки. — Не настолько. Сергей смеётся себе под нос, как нормальный человек, и это самое странное, что Игорь слышал за долгое время. — Вот что ты еще должен знать, — он качает головой, уставившись на свои кроссовки, — я тебя никогда не ненавидел. Я ненавидел то, что не могу тебя получить. Тишина становится такой наполненной, напряженной, и кажется, что вновь глаза ослепляют софиты их общей драматической сцены — но это всего лишь свет фар проезжающей на другой стороне канала машины. — И что мне делать с этой информацией? — Игорь ждет, что к горлу подступит желчь, что он разозлится, но ему… попросту жаль. Что бы этот человек ни делал, ни чувствовал - все отравлено и придет к одному концу. Пока Игорь жил, убежденный в том же самом о себе - жить ему не хотелось. Раньше бы он решил, что Сергей этого заслуживает, но такие испытания не раздаются в соответствии с послужным списком. На самом деле, они просто выпадают, без всякого особого смысла. — А что мне делать? — Сергей опирается локтями на колени, на секунду буквально, потом встряхивается, будто опомнившись, и выпрямляется. Бесконечные «что было бы, если бы». Бесконечные не предотвращенные катастрофы, сложившиеся, как домино. — Я перед тобой в долгу за Сибирь, — Сергей встает, не глядя на него, — ты найдешь меня, если я действительно понадоблюсь. У нас же с тобой, — он усмехается, — общая судьба. Прощай. Игорь не прощается, глядя вслед медленно удаляющейся шаткой походкой фигуре. В метрах пятидесяти в отдалении из-за дерева появляется вторая фигура, и вдвоем они вскоре исчезают. Вместе с ними исчезает и кошмар с объятой пламенем головой и дьявольским смехом. Игорь больше о нем не думает. Но если придется, Сергея Разумовского он вспомнит.