Священная весна

Узкая спина в облегающем чёрном костюме отдалялась от бортика, а Отабек провожал её взглядом и думал: приплыли. Теперь либо пан, либо пропал. То, что чемпион Европы прошлого сезона подошёл к нынешнему чемпионату мира не в самой лучшей форме, было, в общем-то, всем понятно. Шутка ли — за год десять сантиметров ввысь прибавить? Но обидной ошибки на каскаде в короткой не ожидали. Как и двенадцатого места. От блистательного Плисецкого! К вечеру после КП у Отабека болели уши, давило виски и пекло глаза. А Юра всё не находился. Отабек скрепя сердце залез в инстаграм, посмотрел в его фан-группе интервью, взятое после проката, и не узнал Юрку. Такого дрожащего голоса у него он ещё не слышал. В комментарии не полез — заранее знал, что нечего там делать человеку, который хочет сохранить ментальную стабильность. А ответы Юрины были вполне ожидаемые: полетела ось, не справился с ногами, приземлил флип на пятую точку, ещё и на ритте степаут — потому что недокрут случился, чтоб его. А Отабек забрал свою бронзу — за сорванный лутц и потерянный уровень на вращении; в который раз подумал — нужна растяжка получше; ушёл в общий развлекательный зал, натянув на лицо свою чёрную маску, одну из полусотни захваченных. Нигде не было Юры. Хотелось найти его и сказать: Юра, ошибка в короткой — не приговор. Даже с двенадцатого места можно подняться в пятёрку, вместе с Гошей и Витей заработать три квоты на следующий год и там всех порвать. В конце концов, ты, Юра, борец, воин, настоящий солдат. Ты-то уж точно не сдашься. Главный самурай России отыскался лишь на утренней тренировке. Он пропахивал лёд собой с таким упорством, что ещё чуть-чуть — и льду следовало бы начать почтительно расходиться при подлёте обиженного, несчастного Плисецкого, со злости валившего прыжок за прыжком. Отабек отвлёкся, чтобы сделать прогон своей произвольной — так, без квадоподвигов, только движения себе напомнить. Тренер ему советовал не перенапрягаться, да Отабек и сам понимал, что всё, чем он владеет, сумеет беспрепятственно продемонстрировать завтра. Когда музыка сменилась чужой, он отъехал с центра и обернулся. Посмотрел, как необыкновенно спокойный Фельцман и сосредоточенная Барановская что-то говорили скуксившемуся у бортика Юре. Пандемия внесла свои ограничения — на одного спортсмена пропускали лишь одного тренера, журналистов не было, как и зрителей. Больше всего Отабек был рад, что никто не снимал официальные тренировки, иначе бы на Юру свалилось ещё больше груза. Правда, всё ещё сложно представлялось, как проходили бы награждение и гала-выступления без аудитории. Очень непривычно выглядели многотысячные, но пустые трибуны. На них сидели лишь члены сборных да волонтёры, редкие лица с пропусками. Неприятных моментов личного характера было несколько — во-первых, мелкие прыщи от обязательной во всякое время маски; во-вторых, запрет выходить из отеля. Ну, что ж. Хотя бы не отменили сам чемпионат, как в прошлом году. Отабек подъехал к своему тренеру, схватился за бутылку с водой. — Ну что, ещё покатаешь? — Да. Азат Станиславыч, думаю триксель размять. — До вечерней ждать не будешь? — Нет. Акопян кивнул, и Отабек отвернулся, чтобы опрокинуть в себя воду, насыщенную кислородом и чем-то там ещё полезным. Вкусная. Из Казахстана, между прочим. Юра тем временем отъехал от бортика, начал медленно раскатываться. Этот сезон был не слишком для него удачным. На домашнем чемпионате его задвинули под вернувшегося в спорт Никифорова, на Гран-при в ноябре он тоже взял серебро, наваляв в произвольной. Потом, Отабек знал, из-за травмы он снялся с финала Кубка России. Ещё на ЧР, Отабек смотрел фото, очертания тейпа проглядывались сквозь обтягивающие чёрные брюки; замотана была вся задняя поверхность бедра правой ноги. А растяжка у Юры оставалась космическая, и поэтому Отабек сначала рассматривал фото, морщась от острого сочувствия, но скоро уж начал молчаливые любования на бауэр, вращение в заклоне, великолепный бильман — настоящий тюльпан, академический. Проехав мимо Отабека, Юра взвился в четверной сальхов с риппоном, успешно приземлил, крутанулся, обняв себя руками. Отабек засмотрелся и в последний момент увернулся от заходившего на прыжок Жана, чертыхнулся. А Юра тем временем посадил триксель и — тройной тулуп. Вскинутая нога — ровный продольный шпагат. Чтобы подняться на пьедестал, Юре надо было обойти Леруа, Никифорова, Пхичита, Кацуки… И Алтына. Отабек в ПП заявил четыре квада, Юра планировал три. Никифоров, оправлявшийся после взятого перерыва, внёс в заявку только два, но собирался заходить на три. Это Отабек слышал от Милы вчера. Сама Мила ему хвасталась малым золотом за КП. Отабек махнул головой, отгоняя лишние, мешающие тренировке мысли. Вышло приземлить два чистых трикселя, ещё один с недокрутом на галку. Отабеку больше нравились зубцовые. Юра явился на обед в солнечно-жёлтой футболке с неизбывным оскалившимся тигром и надписью «Do not mercy», и Отабек этому улыбнулся так, что заныли деревеневшие скулы. — Я чё-то психанул, — поделился Юра доверительно, оглядывая разнообразный шведский стол и почёсывая нос через маску. — Я понял. Юр, не переживай… — начал было Отабек, но Плисецкий метнулся к фруктовой нарезке. Они оба любили простые блюда, лёгкую еду и домашнюю кухню. Юра только по-детски поморщил нос на варёные овощи в тарелке Отабека, но всё-таки согласился попробовать тушёную цветную капусту и остался удовлетворён. Или просто таковым прикинулся. Отабеку показалось, что за полчаса нахождения с прежним Юрой, смешливым и резковатым, он наулыбался больше, чем за все дни, проведённые в пасмурном стылом Стокгольме. После обеда они сходили в номер Отабека, и тот наконец достал все привезённые подарки. Точнее, не все, но… — Вау, — усмехнулся Юра, но как-то невесело. — Крутяк. Он держал в руках раритетный плёночный фотоаппарат. Работающий, Отабек проверял. Юра первым делом, конечно же, щёлкнул его, пока он доставал расписные плошки и банку с малиновым вареньем. — Да ты чего, — заныл Юра, получив ещё ворох подарков. Довольным он не выглядел. — Это от мамы и бабушки, — сказал Отабек. — Знаешь же, как они тебя любят. И осторожно подсунул бисерного тигрёнка, сплетённого сестрой. — Я еблан, — Юра болезненно сморщился, — ничего не привёз. Отабек вздрогнул от резко вырвавшегося его ругательства. — Зачем ты так? — укорил он. — Я ничего и не просил. — Я тоже не просил! — Извини, но обратно меня с этим не примут. Юра выдавил смешок и сразу следом тяжело вздохнул, погладив кончиками пальцев бисерное тигриное пузо. — Это от Данки? — Да. — Круто. Такая рукодельница. — Перед отъездом пришлось выгребать из чемодана тонну её набивки. Для игрушек. Юра снова хмыкнул и опять вздохнул. Отложил тигрёнка, чтобы взять в руки расписанные бабушкой плошки и рассмотреть их. Затем повертел в руках банку с вареньем и едва заметно скользнул языком меж губ. Снова взялся за фотоаппарат. — Откуда ты его только откопал? — произнёс он. Отабек сморгнул и оторвал взгляд от его рук — изящных кистей, тонких бледных пальцев, мышечных лент предплечий, перекатывавшихся под молочной кожей при каждом движении. Юра смотрел на него с грустью и нежностью, прижимая к подбородку фотоаппарат. — Папе купили его в Москве в девяностых, — ответил Отабек, чуть запоздав. Юра ему улыбнулся. — Не жалко отдавать? — Нисколько. А, я ещё катушек тебе взял… Сейчас. Юра фыркнул над головой, а Бек снова зарылся в чемодан, разверзнутый перед кроватью. Между слоями футболок, запасных тренировочных костюмов и джинсов лежал бумажный пакет с плёнками на тридцать шесть кадров. Его он и вручил Юре. — Тут ещё что-то, — сказал он и, пошуршав, заглянул внутрь. — Шоколадка что ли? — Да. Молочный шоколад. Казахстанский. — Меня Лилия убьёт. Я и так теперь под шестьдесят. — По чуть-чуть. И весишь ты чуть больше пятидесяти восьми. Юра дёрнул плечом: не знаю. Поморщился. Отабек решил попробовать снова. — Юр, — начал он и запнулся, не зная, что сказать. — М? — Не надо кукситься. Он наконец улыбнулся и посмеялся, когда Отабек прикнопил кончик его носа — очаровательный, чуть вздёрнутый кончик правильного прямого носа, присыпанного бледными веснушками. — Я не куксюсь, — Юра показал ему язык и задумался: — Не кукш… Не кук… Су… Э, в общем, похрен.  — Отыграешься в произвольной, — улыбнулся ему Отабек, залюбовавшись. — Отыграюсь, — с готовностью кивнул Юра и добавил: — Я заявлю пять квадов. Отабек отчётливо ощутил, как вытягивается его лицо. Он моргнул на прищурившегося Юру. — Пять? — переспросил он. — Два в каскаде. Тулуп-тулуп, тулуп-ойлер-сальхов. — Да ты что? — Отабек нахмурился. — Ты же тулуп только с февраля возвращать начал. После травмы… — Я себя нормально на нём чувствую. И теперь уж точно смогу что-то прицепить в каскад, если вдруг завалю. Не как в короткой… Юра недовольно дёрнул подбородком, а Отабек вдруг забеспокоился. — А Яков Карлович согласился? Юра поглядел на него так упрямо и воинственно, что ответ стал не нужен. — Он может орать, пока не лопнет. — Может, он прав… — Ты в меня тоже не веришь, — взорвался и вызверился Юра, теряя последний тончайший налёт спокойствия, — но вы, пни, не можете не признать, что без четверных сейчас не выиграть. Особенно когда одному… Блять. Скольжение — по девять с половиной. При спотыканиях. Да сука… Юра избавился от лежавших на коленях подарков, подскочил с постели. За окном вечерело, и Стокгольм, чьи бледные черепичные крыши виднелись через окна их комфортабельной тюрьмы, готовился мокнуть под холодным мартовским дождём. Воздух, ворвавшийся из окна, пах многообещающе, волнующе сладко — шла весна. — Ему поставили высокие компоненты за чистоту. — Я видел протоколы. Кому ты тут что рассказываешь? Никифоров до тебя не дотянул две сотые при космическом отставании в технике. Вот, наверное, судьям обидно было! Так грибовали, так грибовали, а Алтын всё равно бронзовый! Тебе самому не стыдно, Алтын? Отабек усмехнулся на ироничные Юрины выкрики. — Простудишься, — предупредил он. — Нормально. — Юр, тебе меньше двадцати баллов надо нагнать. Первая десятка плотно утрамбовалась. — Ага. Всего. Двадцать. — Двух чистых четверных хватит. Плюс твой каскад с акселем. Дорожки ведь четвёртого уровня остались? Ещё и GOE за вращения никогда не зажимали. Ты ведь из волчка не путешествуешь в Казахстан, как я. Юрины точёные плечи затряслись — то ли плачет, то ли смеётся, поди разберись. Отабек поднялся с пола, чтобы пойти и разобраться. Холодный серый свет пасмурного дня падал на повзрослевшее, до боли знакомое и всё-таки чужое, далёкое лицо. Он смотрел на Юру каждый день во всех соцсетях и мессенджерах, а в реальности Юра всегда оказывался другим. Таким живым совершенством, утончённым, просто хрустальным. И он смеялся. — Все бы так рассуждали, — пожаловался он, всё ещё улыбаясь. — Кто это тебе настрой сбивает? Юра помотал головой. Волосы у него теперь легко заплетались в хвост. Кажется, за два года знакомства с Лилией они стали не только длиннее, но и здоровее и гуще. Отабек их не касался с осени. С самого финала Гран-при. А уже конец марта… — Неужели Яков? — продолжил он. — Нет, что ты, — тут же удивлённо вскинул тонкие брови Юра. — Нет. Просто… Да изображают тут некоторые такие трагические ёбла… Похрен, Бек. — Виктор? — Да нет, не совсем. В смысле он даже подбодрил. Да забей, говорю же, — тут Юра толкнул его в плечо и, повеселев, добавил: — А зря я вчера весь вечер пропсиховал. На верхнем этаже настольный хоккей есть. Давай погоняем? — Давай, — кивнул Отабек, всё ещё настороженный. — Но уже, наверное, лучше после вечерней тренировки? * На вечер он не ставил больших целей — всего лишь размялся на земле, распрыгался там же, на льду прогнал произволку и скрутил несколько каскадов из двух-трёх прыжков. Юра, видимо, тоже перестал себя мучить. Он проехал под свою нагнетающую, тонко-мучительную лебединую песнь от прыжка к прыжку, сделав два из пяти, и ушёл, не откатав и сорока минут. Отабек видел, как Яков тянулся похлопать его по спине и одёргивался — вирус ведь, ограничения, чтоб их. Но уже то, что суровый Фельцман себя для Юрки обуздывал, превращаясь в рассудительного, уравновешенного и очень, очень тихого наставника, о многом говорило. На ужине Юра был… Никакой. Потерянный. Отабек, внутренне сжимаясь, тянулся к нему при любом случае — то локтя коснуться, чтобы позвать за собой, то по лопаткам ладонью провести, то кисть тронуть во время болтовни. Юра от этого теплел и оживал, подвигался к нему. Находился. Отабек смел надеяться, что и от нерадостных мыслей отвлекался. А в заявках светились — три квада Жана, три у Никифорова, два у Кацуки, четыре у Алтына и пять у Плисецкого. Отабек снова игнорировал комментарии. — Чё там? — уточнял Юрка. — Ничего, — открещивался Отабек, закрывая Телеграмм. Сосредоточившись лишь на Юре, он как-то забыл про то, что, несмотря на все запреты, ограничения и вирусные страхи, фигуристы со всего мира вновь собрались в одном месте на главном старте сезона. Отабек смотрел на знакомые, но казавшиеся далёкими лица — и итальянцы, и русские, и японцы, и американцы, все были вместе, все дружны. Смеялись, фотографировались, увлечённо болтали. Он подумал: надо обратить внимание в интервью. И снова отвернулся к Юре. — Партию в хоккей? — предложил он. Наградой ему стал тёплый искрящийся взгляд и радостная улыбка. Они были самые настоящие друзья. Игра выдалась весёлой и совершенно неоднозначной. Предполагаемая одна партия превратилась в раунд из пяти, и они собрали вокруг себя толпу болельщиков. Фигуристы поделились почти поровну. Один Жан готов был биться за Отабека с фракцией диких русских до победного конца, но дикие русские в лице Гоши, Милы и Виктора свою репутацию оправдывали и сдаваться не собирались. Мила тут же приспособила свои кричалки для хоккея под их ситуацию и голосила вместе с Сарой так, что даже тренеры явились удостовериться — нет ли драки. Драки не было. Отабек так надеялся. Отабек вообще надеялся, что у них было честное дружеское противостояние двух самодостаточных, уверенных в себе, рассудительных спортсменов. Но как-то так вышло, что Юра проиграл. Три-два, в пользу Отабека. А схватка была жаркой. Достойно ведь? Недостаточно… Юра бросил злополучную шайбу на хоккейный стол, прищурился на Отабека и двинулся. — Нет, — тут же среагировал Отабек и сделал пару шагов в противоположном направлении, — ты не посмеешь, Юра. Юра приподнял одну бровь — ага, давай проверим. — Юра, — предупредительно сказал Отабек и поставил между собой и продувшим Плисецким покорного Кацуки. — Пожалуйста? — Иди сюда, Бека, — позвали его сладко. — Я тебя и отсюда отлично вижу, — вежливо отказался он, обходя хохотавшую над ними Милу. — Иди-иди. Кыс-кыс-кыс. На Отабека это не произвело впечатления, зато от последовавшего хищного рывка в свою сторону он был вынужден проглотить случайное «Блять», дёрнуться и шугануться в сторону. Юра, желавший его защекотать, представлял собой его оживший кошмар. — Товарищ, стой, — пропел ему вслед Никифоров. Вопреки зову Отабек весьма оперативно скатился с верхнего этажа, где пространство было слишком открытым полем и просто раем для манёвренного Плисецкого, помчался по коридорам с целью затеряться в одной из комнат отдыха, или хотя бы до своего номера добежать, или до туалета, а уже оттуда начать вести переговоры с разъярённым хищником, чьи лёгкие, до усрачки пугавшие шаги он прекрасно ощущал копчиком. — Бе-ка! — Нет! — Ты маску забыл! — а ведь Юра почти не запыхался. Отабека это сбило с толку — нарушать правила «пузыря» как-то не хотелось, учитывая то, что гонки по отельным коридорам уже вряд ли предполагались дисциплинарным уставом. Сбегая по лестнице, он попытался нащупать маску в кармане. Юра с верхнего пролёта на ходу помахивал ею. — Блин, — вырвалось у Отабека. — Сдавайся, золотой! — Я не медаль че-эм, хватит нападать! И помчался по коридору к своему номеру — прямо, прямо, налево, вперёд, быстрее, где карта… Он судорожно зашарил по карманам, сдавленно охнул от бегущего прямо на него Юры и попытался дверь выбить. — Юра, донт! — Юра даз! Найденная в заднем кармане карточка-ключ бесполезно проелозила под ручкой двери, а в следующий момент его смели и сдавили. — Стой, давай обсудим! — Нечего обсуждать! — Юра, я ещё пригожусь! В ответ Плисецкий захохотал так злобно, что спину натурально продрало мурашками, а Отабек, втиснутый в чужую твёрдую грудь и упёршийся лбом в острую косточку ключицы, безуспешно дёрнулся. Он уже знал, что это приятное объятие недолго продлится. Затем попытаются или сломать ему рёбра, или лишить его мужского достоинства — Отабек от щекотки пищал, стонал и ржал безбожно. — Давай открывай, — прорычал Юра, — не здесь же тебя мучить. — Юрка, серьёзно, я не хотел, само так вышло… — Давай-давай, побазарим по понятиям. Отабек, трясясь то ли от смеха, то ли от страха, всё же провёл картой-ключом по магнитной полосе, и они вломились внутрь. — А теперь… — провозгласил Юра, одной рукой захлопывая дверь. Отабек, будучи далеко не дураком, нырнул, отпрыгнул в сторону и почти достиг ванной, как его вновь схватили за пояс. — А теперь поговорим, — Юра прижался сзади, сдавил его и зарычал на ухо. — Я тебя умоляю, без крови, или давай хотя бы потом… — Р-р-р! — Ладно-ладно! Юра расхохотался над ухом напоследок, а потом вдруг отпустил и ушёл один вглубь комнаты. Момент отмщения был упущен. Видимо, Юра решил действовать по принципу: если уж и валить, то на месте — шайбой в лоб. Но он был не настолько обижен. — Я забыл, что ты мне тут кучу всего напривёз, — сказал он где-то там, в темноте. Отабек зажёг верхний свет. Юра оказался склонённым над кроватью. — Вот мой тебе ответный подарок — жизнь! — он поднял голову и оскалился, глядя на Отабека. Тот активно и убедительно закивал, всё продолжая держаться за дверь ванной. — Блин, ты такой смешной сейчас. Хочу сфоткать. — Ага, щас, — пообещал Отабек. — Да будь другом! Хоть что-то с этого мира хорошее привезу . Отабек поглядел на Юру уже серьёзно, но тот это упустил, пока что-то перещёлкивал в фотоаппарате. Вдвоём они встали перед зеркалом в прихожей. С зажёгшейся лампой выглядеть они стали ещё чуднее — оба встрёпанные, раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Юра щёлкнул их, перед этим долго выбирая ракурс. — Ещё будет хорошее, Юр. Ты сам это знаешь. — Ну конечно. Поборемся. — Ты идёшь ва-банк. Это смело. Юра ему невесело улыбнулся. * Утренний прогон был не слишком удачным — Отабек не приземлил открывающий лутц, недокрутил сальхов. Впрочем, сегодня почему-то падали многие. Флип, даже тройной, стал камнем преткновения для Жана, тулуп, один из немногих оставшихся козырей, — для Криса. Пхичит отполировал собой лёд для того, чтобы Юра скрутил на нём по одинарному ритту, лутцу, сальхову, тулупу и величественно свалил с катка ровно в тот момент, когда заиграла его музыка для проката. Отабек, катясь мимо, с удивлением проводил взглядом удалявшийся суровый русский отряд. А Гоша на тренировку совсем не вышел. Видимо, Отабек где-то не догонял. Кое-как дожили до вечера. У Отабека были свои ритуалы по сбиванию напряжения от затянувшегося ожидания — музыка. На середине плейлиста «Concentration&Calm» волнение совсем ушло, и Отабек, медитируя под свою тщательно отобранную электронику, сам не понял, как пролетело время — а на лёд уже выходила третья разминочная группа, и Юрий Плисецкий в ней значился как первый выступающий. Сказать Юре что-то на прощание не вышло, но Отабек сумел скользнуть вслед за группой и успешно притаиться возле трибун. Насчёт разминки, в которой оказался случайно заваливший каскад Плисецкий, можно было не слишком переживать — не было ни у кого громких титулов, да и в короткой особенно себя не проявили, кроме, пожалуй, того же Сынгыля, чьё владение коньком всегда оценивали на максимум; но с технической составляющей у корейцев никаких подвижек не было. Юра двигался на льду рвано, резко. Отабек бы забеспокоился, не знай он, что так даже лучше — Юра выплеснет избыток своей взрывной энергии, разогреется, придёт в себя и откатает своего «Лебедя» так, что весь судейский ряд прослезится. Отабек в этом не сомневался. Пять минут разминки прошли быстро, и ушли с катка все фигуристы, кроме Юры, скинувшего свою мастерку от «Пумы» с леопардовыми вставками, оставшегося в необычайно нежной бело-голубой блузе и чёрных брюках. И Отабек подумал: алмазный клинок. Настоящий клинок. Такой тонкий, изящный, совершенный. Каждый взмах руки, каждый поворот лезвия конька хочется повторить, как на видеозаписи, отмотать назад, чтобы получше рассмотреть и запомнить, добавить в загрузки, сохранёнки Вк, галерейную папку «Не терять». Рядом появился Жан в маске с красным кленовым листом и что-то невнятно проговорил, но Отабек не услышал. Юра уже встал в центр катка. Воздел руки. Отабек сам склеивал эту музыку для него, и Юра говорил, что даже Лилия её одобрила. Даже Лилия. Отабек по стеночке двинулся вперёд — хотел увидеть больше, не пропустить ничего, хотя в глубине души был рад и тому, что хоть сколько-то себе урвал, боялся, что совсем прогонят. А Юра заходил на первый прыжок — риттбергер, четверной, чистый! Внутри разлился кипяток удовольствия, и Отабек закусил губу. Квадсальхов был не так хорош, слетела ось, но Юра его вытянул. Всё равно –хоть бы не понизили… На трикселе Отабек чуть не прыгнул сам. Ещё один квадритт — снова чистый. Подотпустило. — His edge jumps are quite nice, — сказал над ухом Жан, — and what’s wrong with salchow? — Hurt, — ответил Отабек, сжимая у груди кулак и вздрагивая от высочайшего Юриного бедуинского — первое вращение пошло. — Toe jumps… Return, but. Now… Edge… — What hurts? Отабек уже не ответил, полностью погрузившись в Юрино вращение — особенно в то, как, вытягивая ногу в бильман, он не терял скорость и продолжал, казалось, даже вращаться в такт музыке. — A boy being good in ballet… — неоднозначно протянул рядом Жан. Но Отабек его снова не слушал. Юрины программы, особенно поставленные Лилией, всю душу из него вынимали. Даже находясь рядом в турнирной таблице, Отабек всё равно не понимал, как нужно владеть коньком и своим телом, чтобы делать то, что делал Юра — изгиб, руки-крылья, ноги в крышесносный кораблик с глубокими рёбрами. Юра летал. Юра — лебедь. Юра хреново приземлил квадтулуп. — Ох, блять, — вырвалось у Отабека. Но Плисецкий не был бы Плисецким, если бы не боролся до конца — ойлер, тройной сальхов. Чистый! На выходе из бауэра — триксель. — Looks like he’s going to be in the top five, — опять болтал Жан. — Won’t beat you and me, and Nikiforov being overscored for sure. But then he would get somewhere. Снова помарка на выезде из четверного флипа, но прицепился чистый тройной тулуп — кажется, можно выдыхать. Отабек разжал кулаки. Юра явно устал, но его лебедь должен был взлететь, и Юра взлетал — перья на скорости, им не утерянной, реяли воздушно, и Юрины плавные балетные руки, вздымаясь, как большие сильные крылья, завораживали. После дорожки он снова вылетел в бедуинский — осталось вращение, и Отабек придёт в себя. Если Юрин заклон не лишит его остатков мозгов. Конечные ноты — тонкая, тягучая скрипка. Отабек прекрасно их запомнил. И то, как Юра в финальной позе становился похож скорее на феникса, тоже запомнил ещё с его домашних стартов, просмотренных в интернете не меньше двух десятков раз. Зал взрывался. Юрины пять квадов! Сколько бы истерик это ему ни стоило, он на них пошёл, он сделал! — Five quads, — выдохнул Отабек. — It’s three only at the very best, — скучающе отозвался Жан. Алтын едва на него глядел. Юрино страшно бледное лицо с суровыми его солдатскими глазами отобразилось на экране под потолком. Высокий Жан мельтешил где-то сбоку и строил догадки. Да какое ему было дело?.. Обрезанная часть Якова что-то говорила Плисецкому, а тот кивнул пару раз и перестал отвечать. Отабеку так нравилось, когда он поднимал глаза. Ярко подсвечивались софитами зелёные радужки, и никакая маска не портила Юру и его завораживающий взгляд. — Хоть бы компы не зажали, — сказал Отабек по-русски. — What did you say? Он покачал головой. Появились оценки… Слегка за 90 за технику — допустим, едва 87 — компоненты. — Блять. Они охренели? Почему так мало? — Are you swearing in Russian? Отабек подумал про Жана что-то скомканное и злое, потом разозлился на себя за это и утопал от трибун и камер подальше. Вездесущие «ангелы», конечно, вполне могли углядеть на какой-нибудь трансляции, что он следил за прокатом, но пусть хотя бы никто не знает, что он ужасно разозлился. * Насчёт себя Отабек почти не волновался. На тренировках он выкатывал программы почти ежедневно — успел заметить, как выгодно смотрятся отточенные, выверенные движения по сравнению с тем мельтешением, которым он грешил от нервов в юниорстве. Прыжки он тоже выпрыгивал неплохо. А волнение всё ушло на Юру. Который, кстати, до последней разминки оставался первым. Что ж, думал Отабек, раскатывая на валике спину перед выходом, ему осталось продержаться перед этой шестёркой. С нервами своими он совладать мог, особенно когда волновался больше не за себя, поэтому позволил себе поглядывать на чужие прокаты и оценки. Вот первый Гоша. Гоша после компрессионного перелома ноги с переменным успехом скручивал из ультра-си только тулуп и аксель, но всё остальное выкатывал чисто, элегантно и эмоционально. Русская школа. Отабек определял её безошибочно. Гошу послала федра, как сообщал Юра, в добровольно-принудительном порядке и лишь потому, что больше никто бы не вытянулся в первую десятку; пришлось его дёргать, не давая восстановиться. Дефицит наблюдался после Никифорова. А Никифоров откатал с ошибками — степаут, касание льда, два четверных из трёх заявленных. Никифоров спустился по турнирной таблице ниже Юры. Пхичиту же редко удавались чистые прокаты. Сложный каскад, который он не приземлил, ощутимо разобрал программу, но в целом было неплохо. Зажигательно. И на шесть баллов ниже Юры. Оставалось три соперника. И один из них — Отабек. И Отабек отправился выкатывать. Перед пустыми трибунами делать это было непривычно. Никифоров обмолвился, что это больше было похоже на закрытые прокаты. Отабек не знал, как это, его прокаты всегда были открытыми, но обещанные миллионы глаз по ту сторону экранов им и правда не ощущались. Зато он чётко услышал Милин голос с трибун: «Давай!» И этого хватило, чтобы зарядиться. Музыку для своих «Половецких плясок» Отабек тоже сводил самостоятельно и поэтому помнил в ней каждую ноту, а свою программу мог повторить с закрытыми глазами и даже спросонья. Открывающий лутц скрутился достойно. Каскад из квадфлипа и тройного тулупа — приземлил и ладно, а флип пересмотрит потом. Тройной лутц, четверной сальхов. Жан. Почему вспомнился Жан? Вращение! Подожди, Казахстан, тут бы центровку сохранить… Отабеку нравилось то, каким плавным у него получился переход к «плачу Ярославны». Он выкатывал свою дорожку как мог более нежно. В голове плыл Юра, его кораблик, и Отабек вслед за ним. Как умел. Вперёд-назад. Парус одинокий. И руки плавнее — он всё-таки женщина, взывающая к солнцу и Днепру, а не подгоняющий коня воин степей. Пляска потом, а до пляски приземлить каскад квадтулуп-ойлер-триплфлип, держать, держать, держать, смена ребра, набрать скорость, активнее, руки, через тройки четверной тулуп в каскаде с тройным тулупом, осталось немного… Завершающий триксель из кораблика. Вроде докрут. Всё. Хорео. Половецкие пляски так половецкие пляски. У Отабека эти этнические мотивы в душе отзывались. Он их неплохо умел. И последнее — бедуинский, либела, гвоздик, спуститься в складку, подняться, ухватить впереди ногу, хоть на поклон к Барановской иди, что это, в самом деле? Всё, нормально. Финал. Отабек справился. Немного запыхался. Он вытер со лба пот и поклонился редким лицам на обширнейшей трибуне под раскатистый голос дикторши, снова неверно поставившей в имени ударение. Русская сборная кричала одобрительно. Отабек улыбнулся, помахал ещё. У выхода на каток он в последний момент вспомнил, что объятия с тренером запрещены, поэтому отшатнулся, и они лишь стукнулись кулаками. — Молодец, — сказал ему Акопян. — Небольшая помарка на выезде из флипа. Будем работать. А в остальном молодец. Отабек кивнул, надевая чехлы, лаконичные, чёрные и матовые, распрямился и пошёл на ледяной трон — их там было три, все далеко друг от друга и сначала над ними смеялись, а теперь вот как-то… Отабек сел. Ничего. Табуретка как табуретка. Хотелось попить воды и хорошенько подышать, но маску снимать было нельзя, и бутылку он у тренера не увидел. Видимо, тоже запретили. Что ж. Компоненты как Юрины — это было лестно. А за технику — чуть больше сотни. Это Отабеку понравилось. То, что Юрий Плисецкий сместился ниже, не очень понравилось, но у него осталось два соперника и шанс, что Кацуки или Леруа что-то завалят, как Никифоров. Отабек же гарантированно оставался на пьедестале. В окошечке из комнаты лидеров ему махал Юра и щурил глаза над маской — улыбался. Отабек помахал в камеру в ответ и кивнул. В шаманы он идти как-то не собирался, но после того, как Кацуки вышел на лёд, будучи разобраннее обычного, а затем завалил две трети прыжков, всерьёз задумался — не зря ведь запрещал себе переживать раньше времени. Плисецкому было не суждено вернуться домой без медали. Да и России, кажется, сулило максимальное количество квот на следующий ЧМ. Он переглянулся с Юрой, поджавшим на соседнем кресле под себя ноги, молчаливым и напряжённым, как струна, едва приметно кивнул. Оставался Жан и интрига, придётся ли организаторам в экстренном порядке искать запись гимна Казахстана. А Жан подошёл к чемпионату на пике формы и щеголял этим и в КП, и на тренировках. Оставалось надеяться на компоненты Отабека, на которые в этот раз не поскупились, и на его вполне чистую произволку. Жан был высоким и достаточно массивным, кто-то даже прочил ему парное, но туда Леруа не слишком активно стремился. Квады всё же давались ему с заметным трудом. Отабеку повезло найти хорошего прыжкового тренера, поэтому он в плане технического развития и оснащения не останавливался, но здорово помогало ему ещё и то, что он был мелким. Уже даже мельче Юры, что было непривычно и слегка неестественно. Не таким мелким, как Пхичит или Сынгыль, но чуть ниже среднего. Юра носился по катку, как угорелый, Отабек видел эту бешеную скорость на тренировках и иногда в прокатах, благодаря лёгким костям, сухой мускулатуре, а прыгал на силе характера и высочайшей выносливости. Отабеку тоже во многом приходилось себя преодолевать, но сухопарым родственникам по маминой линии он не забывал изо дня в день воздавать почести — легко было поднимать себя в воздух, группироваться, скручивать обороты и ловить баланс недлинными своими конечностями на выезде. А Жан… Прыгал. Сносно прыгал, хоть и с неясным ребром на флипе. Но любили его, конечно, больше всего за харизму. Компоненты — 96. И — вторая строчка. Отабек перевёл взгляд на Юру. Тот под маской смеялся. * Торжественный звук гимна родной страны поднимал внутри волну жгучей гордости, воодушевления и счастья. В первый раз Отабек до глубины души пожалел, что многотысячные трибуны были пусты. Хотелось, чтобы каждый, кто наблюдал за их борьбой, остался на награждении, посмотрел вместе с ним на развевавшийся впереди самый высокий голубой флаг с золотым солнцем посередине и расправившим крылья орлом под ним, послушал торжественный гимн на его родном, звучном, мелодичном языке, навсегда запомнил, что есть такая страна — Казахстан, и в ней живут сильные, красивые, достойные люди. Отабек украдкой потёр глаза и глубоко вздохнул. Каждый раз — две минуты, а такое счастье. Такая цельность. Такое глубокое осознание верности своего пути. Он поймал на себе светившийся улыбкой Юрин взгляд — кошачьи зелёные глаза-миндали, оставшись единственным, что не скрадывала маска, стали ещё выразительнее. Плохо было только то, что приближаться на подиуме им друг к другу нельзя. Они поехали на круг почёта — снова мимо пустых трибун, и Юра шутки ради выставил руку, как будто за бортом стояли и ждали его бесчисленные «ангелы», которые после каждого проката закидывали лёд плюшевыми котиками, после каждой медали жмякали Юру, после каждого чемпионата купали во внимании и в обожании. Надо признать, было за что. Отабек притормозил, пропустив вперёд молчаливого Жана, поехал вместе с Юрой. — Жаль, что обняться нельзя, — сказал тот. Отабек покосился на оператора с камерой, ехавшего сбоку, и кивнул. Грустно, но немного забавно было делать групповое фото на расстоянии двух метров друг от друга. Юра размашисто помахал ему букетом, будто он был на другой стороне катка, и Отабек, посмеявшись, показал большой палец вверх. Малые медали за произвольную программу до того вручали в небольшой малолюдной комнате. Юра тогда перед ним закрутился, немного растерявшись или ещё не пришедши в себя, и Отабек дёрнул его сзади за блузу, всю в перьях, подтолкнул вперёд, чтобы шёл за своим честно выгрызенным, выстраданным серебром. Золото своё он навесил на себя самостоятельно. Два золота за вечер. Красивое, тяжёлое, монументальное золото. И там, на экранах телевизоров, телефонов или компьютеров, в это время рядом с его именем голубел квадратик с золотым солнышком посередине. Юра скользил неуловимым взглядом сквозь него, сквозь тренеров, сквозь прессу, столпившуюся вокруг. Отабек чувствовал радость за себя. Она поднималась изнутри, чем-то припорошенная или затёртая, и не колола, а будто шершавила под рёбрами. Он чувствовал радость за Юру. За него она разливалась теплом сверху и стекала вниз, как глоток горячего чёрного чая с двумя ложками сахара. Конечно, Юре бы хотелось отдать серебро. Ни в коем случае не из жалости, но за геройство, мужество, силу и стойкость. Каждый раз Юра, выходя на лёд, творил историю, и от фамилии «Плисецкий», разносившейся над катком с различными акцентами, ёкало сердце не только Алтыново. Мила Бабичева ещё вчера лидировала после ПП, и перед камерой встала рядом — два победителя, два чемпиона мира, два золота на синих лентах, гордо блестевших напротив солнечных сплетений. Милина рука теплила плечо, большой палец её касался голой кожи на шее, не закрытой костюмом. Отабеку хотелось новых фото с Юрой. * Ждали развязки танцев на льду, а затем — банкет. — Почему ты не подошёл? — спросил Отабек, задумчиво трогая укладку и то и дело берясь за флакон с пенкой, но не решаясь выдавить. Юра валялся на его кровати, уложив наглую задницу на чужую подушку, а ноги закинув на стену. — Не знал, что можно. — Ты же знаешь, что можно. — Ну, Милка же чемпионка. А больше никто не подходил. Я думал, другим местам нельзя. — Юр, ну что ты? — Не подумал. Да на банкете сфотаемся. И после гала будет время. Будет же? — Может быть. — Давай завтра на репетиции что-нибудь параллельно сделаем? Припряжём Милку, она снимет. Отабек вздохнул, выдавливая на кончик пальца пенку и снова поворачиваясь к зеркалу то одним виском, то другим. — Давай, Юр. А то у нас только с прессы фотки есть. — Ага, где мы в километре друг от друга. Инстач такой формат не предполагает. Хотя можем в группу «Ангелов» залезть, там наверняка уже отскринили и отфотошопили нас, чтоб фанфурики свои писать. Отабек усмехнулся и повернулся к нему. — Неплохая идея, — согласился он. — Погляди, я сильно растрёпанный? — Бек, да у тебя идеально всё лежит, — Юра смотрел на него, запрокинув голову и всё ещё елозя пятками по стене, — как будто не херачил квады час назад, а так, прогуливался с зонтиком. Отабек снова обернулся к зеркалу и всё-таки пригладил пальцем с осевшей пенкой выскакивавшую из чёлки прядь, тонкую, но сильно его раздражавшую. — Спасибо, — сказал он. — Всегда пожалуйста. Ты для кого прихорашиваешься-то? — Ни для кого, — Отабек почти удивился. Юра смотрел на него с прищуром. — Ну, для фоток, — сознался он под этим взглядом. — Мне-то можно сказать! — О чём, Юр? Тот вывернулся, как большой хищный кот, и на четвереньках подполз к краю постели. Потемневшие зелёные глаза смотрели куда-то сквозь собеседника, стену, комнату, этот большущий отель. Отабек подумал: как влажный хвойный лес. Тёмный, сырой, густой, сизый хвойный лес. Как из первых «Сумерек». Цвет глаз так часто у него менялся. — В кого втюрился или кого собираешься в себя втюрить, — сказал Юра и сел на пятки. — Я, если чё, лезть не буду. Только предупреди. — Юр, — нетерпеливо прервал его Отабек, — не говори ерунды. Некстати запнулся, задумавшись: как сказать, что действительно прихорашиваешься для него? Для восемнадцатилетнего, свободного, беззаботного, слишком красивого Юрки, который по случаю нахваливал его андеркат? Нехитрая западня, в которую Отабек сам себя глупо загонял. — Я бы хотел общаться там только с тобой, — в итоге закончил он. Юра перестал примораживать его к месту странным стылым взглядом и упал на спину, спружинив на мягком матрасе. — А ко мне Васька Явлюхина клеится, — сказал он в потолок. Отабек помолчал, помедлил. — Так что, — не дожидаясь комментария, продолжил Юра, — если уж у тебя планов шашни крутить с кем чужим нет, приклейся ко мне и не бросай на съедение этим чокнутым, ок? — Ок, — согласился Отабек. — Не брошу. — От души. Острые коленные чашечки прорезывались сквозь чёрные брюки. Штанины немного задрались, и Отабек увидел телесного цвета тейпы на бледных худых лодыжках. — Тебе никто не нравится? — спросил он. — Никто, — отозвался Юра. — Кроме тебя. И Милки с Гошкой. Ну, ещё Сашки. И Кацудона немного. — Что за Сашка? — поинтересовался Отабек, положил локоть на спинку кресла и упёрся подбородком в ладонь. — Да там одна прикольная есть, ещё в юниорках. Уже квады хреначит. Ей только дружить не с кем, а так она классная. И кошек любит. Отабек улыбнулся — Юре если кто и нравился, то вот так, немного хаотично и чисто интуитивно. — Только без всякой романтической фигни, замахало, — продолжал он. — Яков ещё такой: жизнь катком не ограничивается, типа пиздуй пососись с кем-нибудь, а то как лох. А мне это нигде не упало. И так времени на всё нужное не хватает. Ты понимаешь? — Юра наклонил к плечу голову, посмотрел на него спокойными, как бирюзовая лагуна, глубокими глазами. Отабек убедительно кивнул, уже по привычке сдерживая вздох. — Вот, — довольно сказал Юра. — Только ты всё понимаешь. Бек, а у меня ведь за последний пробник восемьдесят девять баллов. — За что сняли? — За тупой фразеологизм: типа надо не «по нутру», а «не по нутру». То есть «не по нутру», а не «по нутру». Бля, в общем… Отабек беззвучно смеялся, и Юра улыбнулся ему весело-весело. — А по биологии девяносто, — похвастался он. — Только по химии восемьдесят. Я лох. — Ты умница, — сказал Отабек. Юра протянул: «М-м!», вытянулся, как струнка, на Отабековой кровати, ступнями почти коснувшись его, сидевшего на мягком стуле и в задумчивости на него смотревшего. — Уже решил, куда будешь поступать? — спросил Отабек. — В Лесгафт, куда ж ещё. — А специальность? — Там видно будет. Похрен. Вот… Я о чём? Тёлки, тачки-срачки, админки, хуинки… Не надо мне. — Ага, — согласился Отабек. — Мне надо с тобой заруб устроить, — продолжил Юра и снова направил на него свой магнитивший взгляд, — за золото. Не жди пощады, Бека. — Я только рад, — не соврал он. — Теперь ты мой главный соперник. Никакие Жопы в квадрате и пенсионеры мне не страшны. А вот ты, мультиквадист хренов с ближнего зарубежья, — Юра уже смеялся, подрагивая плечами и худой грудью на тёмно-зелёной постели и не сводя с него глаз, — на тебя, тихушник, обрушится весь мой гнев. — И четверной риттбергер, — добавил Отабек. — И квадлутц в каскаде. — Обрушу на тебя в ответ каскады из тулупов. — Понял, начинаю осваивать лутц-флип с риппоном. — А триксель на выходе из кораблика и сальхов через ойлер? — Ага, причём кораблик со сменой ребра и подскочкой. — Оставь кораблик мне, — попросил Отабек, — возьми себе ина бауэр. — Вообще-то я всё ещё жду твой квадсальхов с заходом из кантилевера, — Юра со строгим лицом наставил на него палец, и Отабек поднял ладони. — Погорячился, — признал он. — С твоим прессаком только из кантика и вкручиваться, не прибедняйся. — Мой позвоночник скажет «гудбай». Юра сквозь зевок невнятно проговорил: «Лилии на тебя нет» — и всё-таки дотянулся мыском до чужого колена. Отабек не преминул схватить его за ступню, уложить её на своё бедро. Пальцы даже сквозь носок казались прохладными. Отабек сжал их. — Прошли мозоли? — спросил он. У Юры за неделю до ЧМ загадочным образом открутилось с одного конька лезвие. На расспросы Отабека он зловеще отмалчивался, только скупо жаловался иногда, что новый неразношенный ботинок стирал ногу. — Фифти-фифти, — покрутил ладонью в воздухе Юра и тут же сказал: — Не надо. Но Отабек уже стягивал носок, крепко обхватив лодыжку. — Бек, отстань, ради Бога. Худые изящные пальчики с красными от натруженности костяшками поджались. Юра снова безуспешно попытался выдернуть ступню. Отабек повёл пальцами по смятым лентам пластырей, налепленным по обе стороны ноги, обмотавшим многострадальную пяточку и узкое, тоже красное, жестоко стёртое ахиллово сухожилие. Отабеку хотелось сказать какую-нибудь раздражающую глупость, вроде «мне так жаль» или «ты очень сильный», задать идиотский вопрос «болит?» или назвать как-нибудь, маленьким там, или котёночком, или сокровенным «айналайын», который Отабек сберегал для него. — Надо почаще давать дышать, — произнёс он вместо всего того вороха ненужной нежности, — чтобы заживало. — Ща сезон закончится, подышим. — Хорошо. Они, замолкнув, посматривали друг на друга в уютной, но немного пьянящей, по крайней мере Отабека, тишине. Ступня, накрытая ладонью, вскоре расслабилась, и рядом с ней на бедро легла вторая. Отабек снял носок и с неё, немного помял, обхватил ладонью, чтобы погреть холодные пальчики со сбитыми, под корень остриженными, но всё равно белёсыми ногтями, слоившимися от нагрузок. — Ты как печка, — сказал Юра тихим от расслабленности голосом. Отабек усмехнулся. — У тебя и руки, и ноги горячие. Прохладно, кстати, в отеле, скажи? — Проветривают, наверное, постоянно. Юра хмыкнул и прикрыл глаза. — Не хочется никуда, — пожаловался он. — Лежал бы тут до завтра. А сейчас надо переться в люди, снова ерунду слушать, с кем-то там болтаться, время только тратить. — Жаль, что выходить за пределы отеля нельзя, — добавил Отабек. — Да, Стокгольм очень классный. Жалко. Снова замолчали. Юра лежал, казалось, дремал, и брови сурово и болезненно сходились у переносицы. Отабек сжимал его ступни, всматривался в его лицо. Он бы всё равно не смог запомнить, унести с собой больше ему положенного, но почему-то каждый раз казалось, что получится. Он будто всю жизнь сам с собой так соревновался — пересилит ли себя, прыгнет ли выше своей головы или слабо? А где вообще начиналось это «выше»? Не ясно. Всё было неясно. И даже Юрино лицо — неясно. — Ты знаешь, — сказал Юра, не открывая глаз, — я сейчас лежу, а мне будто на грудь что-то сыплется тяжёлое. И дышать всё труднее становится. — Время? — предположил Отабек. Он чувствовал что-то похожее, только сыпалось ему не на грудь, а на плечи, придавливало к земле, склоняло к чужим ступням на его коленях. — Время, — согласился Юра, подумав. — Как песок. — Сквозь пальцы, — продолжил Отабек. — Что же будет дальше, — подыграл Юра. * Мила нагрянула в их номер, когда они уже были близки к тому, чтобы опоздать. Отабек всё никак не мог оторваться от зеркала из-за неудобной рубашки, которая, как казалось, неожиданно затопорщилась на спине. — Ты же всё равно в пиджаке, — ныл Юра, крутясь рядом. — Мне неудобно, — безапелляционно заявлял Отабек и снова пытался рубашку одёрнуть. — Надень футболку, — предлагала Мила, занимавшая место Юры на чужом ложе. — У меня нет приличной. — Я тебе дам с тигром, — предлагал уже отчаявшийся Юра. В конце концов Отабек, согнав Милу с постели, хмуро наглаживал на матрасе чёрную рубашку, а двое беспардонно красивых и беспечных человека валялись на скинутом на пол одеяле и болтали о какой-то тусовке, обещавшей случиться по приезде домой. Оказалось, русская сборная заняла призовые места в каждом виде — первое и третье в женском, третье в мужском, второе в парном, первое в танцах. Это и собирались отмечать. — Юру не спаивать, — вынес условие Отабек, краем уха прислушавшийся, и тряхнул перед собой рубашку. — Я и сам не собирался! — возмутился тот. — Я хотел спиться с тобой, когда ты приедешь. Восемнадцать мне или где? — Я приеду скоро, — пообещал Отабек. Он скинул белую рубашку и под всеобщее неловко повисшее молчание, — Мила забыла договорить слово, — натянул на себя чёрную. Застегнул все пуговицы. — Так даже лучше, — тут же заверил Юра и подорвался с нагретого напольного гнезда. — Давай, давай, реще, Бека. Он попытался помочь заправиться, но только сбил рубашку и смял, поэтому бросил это дело и запрыгал в сторону двери. По поводу своего вида он, можно сказать, и не парился — хвост, жемчужно-белая блуза, чёрные брюки… Грань между небрежностью и аристократичностью едва нащупывалась. Отабек боялся засмотреться. — А где что-нибудь леопардовое? — спросил он по пути. — Не поверю, что ты ничего не придумал в обход Лилии. Юра самодовольно хмыкнул и показал на затылок. Волосы его были завязаны рыже-чёрной полосатой бархатной резинкой. * Мила пофоткала их, пофоткалась сама, пофоткалась с ними. Они пофоткались с другими фигуристами, пофоткались сами, пофоткались с тренерами. Пофоткали друг друга. Сфоткались с некоторыми организаторами, вышедшими в люди, и с самым крутым фотографом, чьи работы часто заливали в свои профили. Фотограф затем пофоткал их. Наконец, фоткаться стало больше не с кем. — Скучно, — тут же вынес вердикт Юра и поморщился, когда Отабек съел оливку. — М? — вопросительно глянул он на него, сосредоточенно жуя. Шампанское и белый шум от него в голове никогда ему не нравились. — Все как-то забыли, что ты тут чемпионом мира сегодня стал, — Юра обвёл неодобрительным холодным взглядом тихих и деловых людей, разбившихся на кружки. — На руках меня качать что ли? Юра хмыкнул. — Когда Жоп-Жоп два года назад стал ЧМ-ом, то на уши всех поставил. Это ты какой-то скромный. Даже медаль с собой не взял. — Нафиг, — веско изрёк Отабек и запил солёную оливку шампанским; до него не сразу дошло, что оливкой он заедал это самое шампанское, но вскоре это его озарило и несколько удивило; он всё-таки пришёл к тому, что его решение было немудрым и весьма поспешным, поэтому снова заел шампанское оливкой. И запил. Юра рядом бурчал что-то, и глаза у него были яркие-яркие, злые и зеленющие, как июльская трава в жаркое солнечное утро. Его хотелось нежно и долго целовать в розовые искусанные губы. Отабек улыбнулся этой смелой мысли, привычно посмаковал дрожь, прошедшуюся после неё волной внутри, и огляделся в поисках чего-то, что было не оливки. — Вот и хули ему надо? — недоумевал Юра, складывая на груди руки в жемчужных сатиновых рукавах. — Нет, ты глянь, круги нарезает, как акулиха. Отабек нахмурился, соображая, и оглянулся. На горизонте никого приметного не было. — Кто? — сказал он. — Васька? — Что? Какая Васька? Джей-Джей! — А, — аккуратно кивнул Отабек и отвернулся, — это не страшно. — Да твой Жоп-Жоп прилипнет, как банный лист, как ты его терпел год целый? Отабек пожал плечами. — К тебе хотел, — сказал он. — В смысле? Мы же не были знакомы. — В том и дело. Отабек запамятовал последовательность закусок и глотков, поэтому на всякий случай отпил ещё шампанского. Зачем он это сделал, он точно не знал. Но, казалось, стоило пузырькам успокоиться в желудке и горле, как за ними растекалось что-то приятно-тёплое, вроде локального внутреннего камина. Это полузабытое чувство обещало ему что-то вроде успокоения. А он давно хотел немного отдохнуть. На чуть-чуть всё отпустить. Последний раз Отабек брал алкоголь в рот летом, в августе, в законный межсезонный отпуск, в компании весёлых своих друзей. И тогда ему было привольно и очень даже здорово. — Hey, what’s up? — сказал Жан за спиной. — Greetings to you, Beks, one more time. — Many thanks to you, — ответил он и покосился на дальнюю тарелку с канапе. — I bet you should wait for my revenge soon, buddy. — I will. Юра рядом вспыхнул, дрогнул рассерженной птицей, но промолчал. Так быстро вырос — даже странно. Ещё год назад Отабек то и дело похлопывал его по плечу, уводил и сменял тему, чтобы такая чистая и откровенная юношеская порывистость не обернулась для Юры чем-то неприятным. Плечо тогда было узким и хрупким, и Отабек хлопал скорее по косточкам, а вот сейчас — ровная линия прямых плеч, уже чуть округлившихся, и сжимать их не так страшно, а наоборот, почаще бы. — Beks, let’s have a word, please? — We may talk here, Jean. — There are some still underage princesses, you know. — Give a talk here. Отабек поднял голову, чтобы посмотреть на подозрительно тихого нынче старого приятеля. Тот смотрел в ответ холодными голубыми глазами, и можно было только догадываться, насколько опустились уголки губ под его маской. — Well, in that case it doesn’t matter, — сказал он наконец и отвернулся. Отабек коротко вздохнул и снова обвёл глазами стол. Сочетание сыра, тем более очень солёного, с фруктами он не понимал, но выбирать было не из чего. — Странный до пизды, — вполголоса удивился Юра рядом. — То ли поддатый, то ли собирается. А где Витька, кстати? — А Кацуки? — Кацуки с Пхичитом и девчонками. Вон, уже танцуют. А мы будем танцевать? — Не знаю, — Отабек прислушался к своей голове. В ней всё немного расплывалось. — Может, позже? — предложил он. — Окей. У тебя случилось чего? — Нет. Почему ты так решил? — Ну, ты заливаешься шампанским, жрёшь этот убогий сыр и молчишь. Отабек посмотрел на шпажку, которую продолжал держать в пальцах, и вернул её на блюдо. Согласился: — Сыр убогий, — и спросил: — Ты уже проверял соцсети? Юра оторвал хмурый взгляд от кого-то за Отабековой спиной, настороженно на него посмотрел и прищурился, задумавшись. — Нет, — ответил он. — А что там? Ты чекал? — Не успел, — признался Отабек. — Интересно, насколько твои «ангелы» там всё разнесли. — Мне интереснее, как Казахстан там празднует. Серьёзно, я чуть сам не… Ну, не растрогался на пьедестале. — В этот раз верную версию гимна включили, — похвастался Отабек и обернулся. Для банкета отвели просторную залу с высокими потолками, но так себе освещением. Быть может, его просто успели притушить после окончания официальной части, Отабек не помнил. Он обвёл взглядом поредевшие ряды людей в смокингах. Гораздо больше внимания привлекала живая толпа цветастых фигуристов, у которых заканчивался сезон, — они ещё не осмелели настолько, чтобы активно танцевать, поэтому пока бродили, сбиваясь в кружки, подыскивая себе союзников по интересам и целям на вечер. Отабек посмотрел на бормотавшую что-то свою цель и поправил ей замявшийся угол воротника. — Что ты сказал? — переспросил он. — Говорю, скучно ужасно. С масками этими дебильными. В том году помнишь как отрывались после ФГП? — К сожалению, — хмуро отозвался Отабек. — Да ладно, зато все убедились, что ты не зря с хореографом новым занимался. Невооружённым взглядом было видно по закрытой Юриной позе, что ему некомфортно. А Отабек всё-таки был вооружён застарелой своей, неугасающей привязанностью и приоткрывавшим некоторые эмоциональные заслоны алкоголем, поэтому игнорировать это не мог. — Чем хочешь заняться? — спросил он. — Не знаю. Устал. Не хочу здесь быть, — Юра сердито и ужасно по-детски, как раньше, хмурился. Но как раньше быть уже не могло, это Отабек понимал. — Сбежим? — всё-таки предложил он. — Да сейчас, полчаса ещё потусуем и пойдём, а то Яков. Отабек кивнул. Яков так Яков. Нужные знакомства, рекламные контракты, интрига личной жизни, в этом Отабек, вынужденный отдуваться за всю сборную, страну и себя в одиночку, прекрасно разбирался. Но за отведённое Юрой время не произошло ничего интересного, кроме того, что Отабек слегка накидался. От скуки, конечно. Больше не от чего. Не от первой же крупной победы на мировом уровне? Нет-нет. Осознание того, что он взял золото, придёт с опозданием в неделю-две. Примерно на сотом личном поздравлении его по прибытии домой он почувствует что-то вроде удовлетворения и радости. А Юра рядом совсем сник, смотрел на всё вокруг неприветливо и зло. Будто только приехал, и запал и желание биться до первой крови ещё целы, нетронуты, копятся для двух важнейших прокатов сезона. — Пойдём, — сказал он наконец, — нахер всё. Отабек кивнул, сориентировался и прошёл мимо редких телефонных камер, призванных задокументировать фигуристское сборище, не покачнувшись. — На балкон пойдём, — позвал Юра и шагнул к лифту. — Воздуха охота. — Пойдём. * Танцы на льду кончались уже вечером, и поэтому тёмное небо над головой глухо довлело, затянутое слюдой облаков. Отабек добрёл до шезлонгов, — на них фигуристы отлёживали бока в перерывы, пока не околевали под колючим ещё мартовским ветром, — и упал на один из них. Шезлонг был завален подушками, на нём лежала чья-то забытая мастерка. Отабек поднёс её к лицу, близоруко прищурился. Три полоски. — Юр, кто у нас адидасовский амбассадор? Юра сел рядом, шмыгнул носом и тоже прищурился на мастерку. — Не помню, — ответил он. — Некит вроде. А, ещё Янка. Нет, стоп, Янка с «Найком»… — Мила с «Найком» же? — Ну, тогда Янка. Да брось, сами разберутся. Может, вообще из американцев кто забыл. Отабек кивнул, положил мастерку на стол и разлёгся на подушках. Тяжестью налились все конечности — догнало напряжение последнего соревновательного дня, целого вечера, проведённого в беготне с интервью и награждениями; усталости добавлял и алкоголь. Сознание у него было чистым. Отабек не напивался так, чтобы ничего не соображать. Он не терял контроль над происходящим и собой, даже когда отдыхал. Но сейчас он сильно устал, и тёмное небо с редкими точками скромных звёзд, выглядывавшими из-за заслона облаков, скакало перед ним, как если бы он слишком долго и быстро крутился в винте, а потом задрал бы голову на купол катка. — Когда в Питере тебя ждать? — спросил Юра как-то грустно. — М, — отозвался Отабек и призадумался. — Наверное, май? Что там у вас по команднику слышно? — Не знаю. Мы все инвалиды в этом году. Гошку авось не потащат, Витька слететь может, а у других из сборной по кваду-двум в лучшем случае. Счас федра наведёт суету. — Тебя точно позовут, получается. — Ну да. Жаль, что тебя к нам припрячь нельзя. Мы бы там всех разнесли, и китайцев, и японцев, и канадцев. Отабек улыбнулся. Юра часто говорил что-то такое приятное. Отабек всю жизнь думал, что чрезмерное внимание и положительные отзывы лишат его дисциплины, но выходило наоборот — от похвал Юры хотелось только больше работать. — Ничего, — сказал он, — ты откатаешь чисто, а девушки и пары помогут. Юра согласно промычал. Было слышно, как он возился рядом, поскрипывал пластиковыми ножками шезлонга. Потом вдруг на Отабека легло что-то тяжёлое и мягкое. — Юр? — Замёрзнешь, заболеешь, Казахстан не простит. — Ты бы лучше себе взял, — Отабек подтянул плед к подбородку. — Я не мёрзну, в отличие от некоторых теплолюбивых. — Хочешь пиджак? — А вот это другой разговор. Отабек остался в рубашке и снова натянул на себя плед, а Юра накинул на плечи его пиджак. Казалось бы, вырос — и всё равно влез бы. Тонкий, узкий, как клинок… Может, только коротковат был бы. — Капец, как вкусно пахнет, — сказал он. Отабек скосил на него глаза. Юра запахнулся в пиджак по нос. — Роскошью и крутым мужиком, — продолжил он. — Это, блять, против правил. Ты можешь хоть в чём-то быть не таким идеальным? Отабек улыбнулся. — Кажется, там в пирамиде табак и ваниль. — Тут в пирамиде вся брутальность мира. Он посмеялся и мысленно отметил — надо взять ещё флакон, пока есть в наличии. Насчёт прошлого древесного Юра ничего не сказал. Наверное, ему нравилось послаще. А что стоило выбрать на лето? Этот парфюм был тяжеловат для жаркой погоды. — Блин, Бек, — заговорил Юра, нанюхавшись. — М? — Может, лучше я к тебе в Алматы? — Если тебе удобно. Это было бы очень хорошо. — Двигайся. Юра подлез сбоку и втиснулся носом в плечо, перекинул руку через талию и затих. Отабек накинул на него плед. Спина, за которую он придержал его, была холодная — красивая сатиновая рубашка совсем не грела. — Влез? — Ага. Я чего в гости напрашиваюсь?.. — Напрашивайся чаще, — вставил Отабек. Юра довольно хмыкнул, — тёплым воздухом обдало шею, и по затылку и ниже побежали щекотные мурашки, — продолжил: — Так вот, чего напрашиваюсь-то? У меня жизнь жесть какая скучная, Бек… Отабек скептически хмыкнул. — Да блин, серьёзно! Вот я второй год сижу, как фуфел, в Питере, нос в Москву сунуть в этом году получилось только на этапах. И никуда там ни ногой, даже в обычную кафешку, к деду и то с боем и орами отпускали. Всё из-за карантина. А вот мы на чемпионате мира, сидим в отеле, не зассатом, но всё-таки, можно сказать, зарешёченном, и катаем перед соткой людей. У нас на контрольных прокатах народу собралось под косарь, а тут что? Ты вот впервые чемпионом мира стал и наверняка даже не понял, что произошло. Я слышал твоё бурчание: «Прокатом не очень доволен, были ошибки, не всё задуманное воплотил, буду работать дальше». Тебе, бля, забыли сказать, что ты самый крутой фигурист в мире на данный момент. Медаль всучили и отправили с Богом. И опять из-за карантина! А не будь его, мы бы в отрыв ушли, натанцевались, нагулялись, хоть бы на Стокгольм глянули, и всё бы ощутили в полной мере, ну или хотя бы попытались… Надоело мне всё. Мне восемнадцать уже, а я молодость свою на тухлятину растрачиваю. Бокал шампанского выцедить в зассатом зале со скучными стариками — классное окончание чемпионата. А мы не молодеем! Особенно в спорте. — Да, Юр, — Отабек с нежностью глядел на убранные назад пряди светлых, будто выгоревших, волос, белый лоб, хмурые брови. Мир всё ещё в глазах покачивался, да и темно было, но ему всё равно казалось, что он видит светлые-светлые пятнышки веснушек, усыпавших правильный нос с чуть вздёрнутым кончиком. — Нихрена меня никто понять не может. Кроме тебя, и Милки чуть-чуть. У меня столько сил сейчас, желания жить, познавать этот мир, побеждать его. А меня запирают. Я ничего не могу, Бек. У Отабека заныло сердце. — Яков говорит: иди девушку найди. Да разве в этом, блин, дело? Нет! Мне достаточно людей в жизни, мне опыта, знаний, ощущений мало. Я последний год только каток и студию Лилии видел, больше ничего. Когда-то мне было этого достаточно, но теперь нет. Я весь год был замкнут только на этом, и ещё на саморазочаровании, и вообще — мне кажется, весь год я как будто копал вглубь, а хочется ведь и наверх идти. — Да, Юр, точно. Год самокопаний и бега на месте. — Да. А Алматы — это был бы подарок судьбы. Так сказать, малоизученная локация. Нужен тебе этот Питер? — Куда захочешь, Юра. — Только твои какие-то знакомые у нас, ты говорил… — Ничего, неважно. Я всё равно приехал бы в первую очередь к тебе. Юра молча уткнулся в его плечо. Отабек подбородком ощутил его мягкие, но холодные волосы. Он сместил ладонь с чужих лопаток на талию — на изгиб талии, глубокую впадину между началом рёбер и косточками таза. Под пледом было согрето. Несмотря на то, что март подходил к концу, ночи ещё пахли морозом и свежим снегом. Наверное, следовало дожидаться первых почек. Тогда бы запахло тем необъяснимо сладким, что всегда рождало в груди комок радостного напряжения. Отабек посмотрел на светлую макушку на своём плече. — Как день рождения отметил? — спросил он тихо. И мысленно добавил: весенний мой мальчик. — Да никак, — Юра звучал безразлично. — Яков выходной дал, к деду смотался. С ним было хорошо. — А в Питере? — Милка предлагала посидеть, мне не захотелось. Да, Отабека закидывали просьбами уговорить Юру на празднование. Мила переживала за него, говорила, что ходит никакущий, что ест через силу, что валяет часто и много злится. Отабек это и так знал. Уговаривать не стал — Юра меньше всего хотел нарушать режим перед главным стартом сезона. Было бы просто эгоистично заставлять его это делать. — Как там Николай Степанович? — Уже лучше. Нашли ему медсестру, она живёт в соседнем подъезде, представляешь? Так что уколы без проблем ставит. — Это очень хорошо. — Да. Он с Николаем Плисецким познакомился в тот же год, когда и с Юрой. Тогда они целую неделю прогуляли по Москве — вируса не было и в помине. Когда объявили карантин, Отабеку всё же удалось вырваться к ним — отдыхать пришлось на даче в Подмосковье; ему так хорошо было только в детском лагере на Алтае. А с Николаем Степановичем отношения сложились на удивление тёплые и доверительные. Да, Юра не раз говорил, что он один-единственный друг у него, самый настоящий и самый близкий, это сработало в лучшую сторону. Отабек улыбнулся, подумал: моё. — Скатаемся на Балхаш на мотоцикле, когда приедешь, хочешь? — сказал он. — Там можно купаться. — Да, круто, давай. Отабек так посчитал — командник во второй половине апреля, шоу растянутся почти на весь май, а в июне экзамены… Юру можно ждать только к концу первого летнего месяца, и тогда: — Знакомые ребята ещё собирались в степь с палатками. Хочешь? Думаю, они согласятся отправиться пораньше. — Очень хочу. На хвалёные ваши звёзды посмотреть… — Тебе понравится. Здешние ни в какое сравнение не идут. Отабек прищурился на бледные далёкие точки, мерцавшие с переменным успехом сквозь облака. Городское небо всегда было ненатуральным — с лиловатыми, рыжеватыми всполохами. Ночное небо в степи напоминало чёрный роскошный бархат, и звёзды там горели крупные, как жемчуги или дорогие пайетки на костюмах. — Бека. — Да? — Тебе, наверное, скучно тут, со мной. — Нисколько. — А куда тебя звал Жоп-Жоп? — Если честно, не представляю. И не горел желанием узнавать. Он никогда не отличался чересчур острым любопытством и не стремился отыскать ответы на те вопросы, которые могли бы нарушить его внутреннее равновесие. На предложение Жана он ответить положительно не мог, даже если бы выяснилось, что он организовал эксклюзивную экспедицию на Марс, потому что Юру он, очевидно, звать не желал, а Отабек не желал без Юры даже бизнес-классом на Марс. Конечно, следовало бы разобраться с их реакциями друг на друга, чтобы в конце концов перестать оскорблять Жана отказами, но… — А Витьку я не видел. — Может, в номере? Всё-таки после стольких лет триумфа сложно переживается проигрыш. — Должен был быть готов после такого перерыва да при таком взлёте конкуренции. Юра ворчал, но как-то беззлобно. — Переживаешь? — Пусть Кацудон за него переживает. Отабек вздохнул и снова посмотрел в небо. Стало темно-темно, его окутало теплом, одеялом, Юрой, ночью. Всё было на месте, и хотелось спать. Алкоголь выветрился слишком быстро, от него остались лишь утомлённость и тихое гудение в ушах. Не подходил отабеков метаболизм для такого отдыха. Не подходил. — Бека. — Что такое? Юра зашуршал пледом, задел макушкой его подбородок. Отабек приоткрыл глаза, чтобы встретиться с Юриным прищуром, оказавшимся неожиданно близко. Юра смотрел пытливо. — Спишь? — Нет. Они помолчали — Юра собирался с мыслями. — Знаешь, я очень рад за тебя, — сказал он. — Даже ни капельки не завидую. А просто — очень рад. — Спасибо, Юр. — Ты так здорово развиваешься. В плане техники, прыжков, вращений. Костюмов и программ тоже. Это очень круто. У тебя чистейшие зубцовые, офигенные крутка и высота. Отабек почувствовал, как к щекам прилила горячая кровь. — Ты тоже, — сказал он тихо, — огромный молодец. Всё преодолел. Я тобой горжусь. Юра вздохнул и лёг повыше, уткнувшись куда-то в волосы. Отабеку показалось, что кожи на виске коснулось что-то тёплое, чуть шершавое. Это было так необычно и непривычно, что он сперва ничего не понял — а потом вдруг по спине его прокатились волной мурашки. — Юр? — Прости, просто пахнешь вкусно. Нет, не показалось. Отабеку в голову ударила кровь — схватить за хвост, не упустить момент, приблизить Юру ещё на сантиметр к себе, закрепить позиции. — Хорошо, — сказал он и чуть повернул голову в его сторону. Юра, живой, тёплый и неожиданно объёмный, лежал так близко, что не надо было даже тянуть руку, чтобы его коснуться, — рука продолжала лежать на изгибе его узкой талии, сам он прижимался к нему бёдрами. Отабек смотрел на острый его подбородок, тонкие розовые губы, обветренные и оттого чуть шершавые. Губы эти растянулись в полуулыбке, чужая рука, узкая бледная ладонь с длинными ровными пальцами, легла ему на живот и согрела его, и Отабек подумал — боже, как же хорошо с тобой. — Вот, — говорил Юра негромко, — столько с тобой не виделись. Думал, не доживу. Хорошо, что чемпионат не отменили. И что переболели уже. А то бы тряслись. Да? — Да, — шепнул Отабек и мысленно добавил: неси любую чушь, хоть про пересоленную кашу, хоть про плоскую Землю, только рядом, рядом… — Ну и всякое такое, — продолжал Юра. — Лирика. Чёт даже не знаю… О чём мы говорили? Отабек смешливо хмыкнул. Нежность била ключом внутри, и кипяток разливался по всему телу. Было щекотливо и так страшно сделать что-то не то. Вот у него задрожали руки, а Юра чувствительным был до ужаса — вот-вот заметит эту дрожь по ладони, лежавшей на талии. Вот щёки снова стали горячими и губы почему-то тоже. Он силился сдержать улыбку и всё думал: я сошёл с ума. Как оправдываться, если спросит? Хоть бы обошлось без подозрений. И сердце билось сильно и гулко, казалось, в такой тишине на всю террасу разносится его стук. — Бек. — Да? — Я очень по тебе скучаю. Он задержал дыхание — то ли чтобы лучше слышать, то ли чтобы тщетно попытаться сдержать сердце, сорвавшееся в спринт. — Я тоже, Юр. Ужасно. — Ты не подумай, я не размазня или что-то такое. Это просто… Ну, реально накатывает. Мелькнула нерадостная мысль: повзрослел. Стал отстраняться. Когда было пятнадцать-шестнадцать, не боялся при встрече на шею прыгнуть, облобызать на радостях, и Отабек ведь был не против — много разве есть с кем понежничать? От родителей давно отвык, тренера выбрал строгого, ни с одним знакомым или знакомой сближаться так сильно не хотел. Был один Юра. Юра на все случаи. Юра во всех случаях. — Что ты, — между тем отвечал он, — я так не думаю. Приподняв голову, взглянул в чуть растерянные глаза. Открыл было рот — спросить, не замёрз ли; да как-то неловко было рушить повисшую между ними тишь, уютную, тёплую, задумчивую. Чужая ладонь всё грела живот — Отабек бы решил, что это уже окрасилось недружескими мотивами, будь это не Юра: Юра вряд ли хорошо себе представлял эти разграничения, по жизни страдая недостатком социализации. Отабек этим порой бессовестно пользовался. Понемногу, конечно, и совсем безобидно — обняться крепче и дольше, сесть ближе, обменяться одеждой или простой бутылкой без приговорок про рты и микробы. По сантиметру приближал его к себе. Без опошленных и корыстных целей. Он вёл себя самонадеянно и эгоистично, но никогда не претендовал. — Что-то мы заткнулись, — прервал поток мыслей Юра. — Немного помолчали, — согласился Отабек. Рука скользнула немного вверх. Его вдруг обдало жаром возбуждения и мыслью: а стоило ли так нелестно думать об уровне Юриного понимания событий? Но это вызвало бы только больше вопросов. — Немного, — подтвердил Юра. Руку он вдруг убрал — поставил ладонь возле бока Отабека, слегка навис сверху. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, непонятно от чего. Между ними копился жар, и это стоило бы прекращать, чтобы не вызывать недопониманий и осложнений. Юре и так было сложно. Узнай он, что человек, которого он считал близким другом, которому доверял, так глупо и стыдно в него влюблён, начал бы переживать и хмуриться ещё больше. — Ты не замёрз? — спросил Отабек ровно. Юра немного помолчал, подумал. — Немного. — Тогда пойдём в номер? — Ага. Юра резво соскочил с шезлонга, подпрыгнул к изгороди. За ней отсыревший и продрогший город уже засыпал и, сонный, водил по своим улицам последних неугомонных прохожих и водителей. Тихо было. Будто они одни не только на крыше, но и во всём отеле, или даже больше — во всём мире. Будто в эту ночь никто бы до них не добрался, ничто бы их не коснулось. Бек знал, как опасно и пьяняще это чувство. Один раз чуть не попался на эту уловку — в летнем саду, ночью потянулся к Юре, а тот вздрогнул от неожиданности и улыбнулся ему ярко и совсем невинно, шестнадцатилетний цветущий мальчик. Отабек, охнув, придержал голову. — Ты чё? — материализовались рядом и взяли его за плечи. — Не отошёл ещё от шампанского, — ответил он. — Ну ты, — Юра тревожно в него вгляделся, присев рядом, — даёшь. — Даю. — Кому? — Юр? Он рассмеялся, встал и потянул Отабека за собой. Туман в голове рассеивался, качка прекращалась. Его поддерживали, приобняв. — Какой у тебя рост, говоришь? — Уже метр семьдесят пять. Что-то не хочется больше расти. Отабек поднял голову, прикинул — пока дотянуться сможет, а дальше будет трудновато. Юрина рука была жёсткой, твёрдой; всё, чего хотелось, — чтобы он не отпускал его. * Когда выбегали из номера, забыли закрыть окно — запах от работы удобного и компактного, но безнадёжно пожилого утюга выветрился, зато их перетряхнуло, стоило закрыть за собой дверь. — Брр, — выдал Юра и обхватил себя руками, — как ты тут спать будешь? Утром из айсберга не выковыряем. Отабек сжал челюсти, чтобы зубы не стучали, захлопнул окно и нырнул под одеяло. — В холоде спится лучше, сам же говорил, — он кинул к порогу выходные лакированные туфли, начал расстёгивать рубашку. — Подай из чемодана пижаму, будь добр. — В холоде, но не в морозе минус двадцать, — отбрыкнулся Юра и присел перед кроватью. Одна светлая макушка была видна. Вжикнула молния чемодана, а Отабек вышвырнул на тумбочку рубашку и брюки. Потом с ними разберётся — уже никуда в них выходить не требовалось, можно и измять. — Бек, я понимаю, тебе среди инвалидов не в кайф соревноваться, — забубнил Юра у изножья постели, — но ты хоть не швыряй так небрежно медаль в первый же день победы. — Я не швырял, — удивился Отабек. — Она среди носков, — Юра кинул в него комком клетчатых штанов. — Майку надо? — Носки-то чистые. Давай майку. — Тебе так-то и без майки неплохо. — Холодрыга же, — Отабек натянул штаны и снова съёжился под одеялом. — Фиг с тобой. Молния на чемодане вжикнула снова, уже закрываясь, и Юра потушил верхний свет, оставив только светильник у входной двери. Прошествовал обратно, неся в руках свёрнутую жгутом майку, и свалился поперёк постели. — На, — сказал он и вытянул руку. — Кинь, — попросил Отабек. — Холодно вылезать. — У-у, теплолюбивый. В степях что, вечное лето? Юра извернулся, подполз с изножья к Отабековым подушкам и сунул ему под одеяло жгут из майки. — Там одеяла из верблюжьей шерсти, — оповестил Отабек и натянул верх. — Какие нахрен верблюды в степи? — Тюркские. Юра бессовестно заржал. — Лезь сюда, — Отабек был милостив, несмотря ни на что. — Одежда грязная. Отабек накинул одеяло на него сверху. — Россия не простит, — пояснил он. Юра невнятно возмутился сквозь пухлое мягкое одеяло, затем побурчал что-то совсем неразборчивое и в конце тихо попросил: «Атпути, а?» — А ты согрелся? — Почти. Отабек лёг сверху, поджав под себя голые ступни, приоткрыл Юрино зажмуренное лицо. — Фу, светло. Спать хочу. — Пойдёшь к себе? — Не знаю, Яков пока не звонил. Сколько времени? Отабек глянул на настенные часы, сильно сощурившись. — Двенадцатый час. Двадцать минут. — Это жесть. Отабек вздохнул, опёрся на одеяло на чужой груди и заглянул в лицо. Снова это загадочное выражение, расфокусированный тёмный взгляд, плотно сомкнутый рот. — О чём думаешь? — Да так, фигня. Я ещё потусую тут, ты не против? — О чём разговор? Ты меня весь день будто пытаешься куда-то сплавить. Юра хмыкнул, улыбнулся уголком губ. — Я же так, просто. — Говори, что стряслось. — Просто чтобы время у тебя не отнимать. Отабек вскинул брови — достаточно доходчиво, чтобы Юра цокнул, отвёл взгляд и виновато поджал губы. — Что это ещё за новости? — поинтересовался Отабек. В голове крутился целый ворох возможных добавлений, да все не к месту: я, Юра, только на тебя время и готов тратить, помимо тренировок и учёбы; я не против, чтобы ты отнял у меня вообще всё время, если бы только ты этого сам захотел, Юра; тебе, Юра, отдать только время будет мало — хочешь, перепишу на тебя однушку в центре Алматы, а вместо пресс-папье на договор выну сердце? — Проанализировал, — хмуро отозвался Юра, — происходящее. — Не надо никого слушать, — по острому взгляду в ответ Отабек понял, что угадал, — лучше спрашивай всё у меня. — Да у тебя что ни спроси, всё одно — не отвлекаю, не мешаю, время не занимаю. — Потому что так и есть. Юра отвернулся, ещё больше нахмурившись, но Отабек видел — силится сдержать улыбку. Хотелось поцеловать его в щёку. Хотя бы за нос укусить. Как-нибудь приблизиться. — Какой там у тебя на завтра показательный запланирован? — ворчливо поинтересовался Юра. Отабек хмыкнул. — Вот завтра и увидишь. Я тебе понадоблюсь на твоём номере? — Нет, я решил, что если выиграю на мире, то откатаю номер Лилии. — Под Стравинского? — Да. — А на Олимпиаду утвердили уже Кармен и Болеро? — Нет, ещё нет. Ну, Болеро скорее всего да. А Кармен — не знаю. Я хочу на короткую что-то нетривиальное. Ты недавно скидывал электронику, где типа Япония, мечи, самураи — это твоё? — Моё. Юра посмотрел на него серьёзным прожигающим взглядом. — Выдвигай условия. — Какие ещё условия? — Я хочу эту твою музыку. На КП. — А не зажмут компоненты за неклассическую постановку? — Это стереотип. К тому же у меня будет Болеро. И квады. — Ладно. Тогда бери. — А условия? Отабек внимательно на него посмотрел — говорил он как будто взаправду, не издевался. — Условие — откатать чисто. — Я про цену или услугу в ответ, — Юра остро сощурился. — Хорошо. Окажи мне услугу — перестань себя так вести. — Как — так? — Холодно. Юрины зелёные глаза распахнулись, в них мелькнули искорки, как изумрудная крошка. Зрачки ширились и чернели, поглощая светлую зелень, но Отабеку нравились и цветастые бирюзовые ободки радужек. — Да я чего? — начал он. — Я же творчество твоё ценю, поэтому и хочу… — Юр, если уж на то пошло, то мы в расчёте — я же тобой восхищаюсь как фигуристом. — Вечно ты всё так удобно проворачиваешь. Юра наконец расслабился, улыбнулся мягко и вкрадчиво. — Вот и успокойся, — посоветовал Отабек. — Согрелся? — Нет, не очень. Его озадачивало то, как Юра скакал с темы на тему, но он мог с этим смириться — надо отдать должное, нельзя было его упрекнуть в том, что он избегал чего-то важного. Так, закруглял острые углы. Отабек и сам не любил скользкие места, ему хватало и льда. — Давай я тебя спать уложу, — предложил Юра. — Лучше я тебя провожу. — Не хочется, — он наморщился, как любящий пошипеть кот, — у тебя вон постель вторая неразобранная. — Тогда звони Якову. Юра мигом слетел с кровати, умчался в коридор договариваться. Предугадать реакцию русского тренера было невозможно — порой он был суров и непреклонен во всех вопросах без разбора, а порой давал Юре поблажки странной массивности. Отабек впервые за день остался в одиночестве. Выдохнул, огляделся. Кавардак и неразбериха в вещах — одно из следствий присутствия Юры Плисецкого в комнате; и средства для укладки свалены кое-как на комоде, там же полотенца, и одежда по всему номеру валяется, банки, Юрин фотоаппарат, аптечка, провода, пустые бутылки. Отабек вздохнул, но подниматься не захотел. Наоборот, поскорее упал на подушки и придавил себя сверху тяжёлым одеялом. Веки отказывались смыкаться. Так часто бывало у него после тяжёлых соревнований или просто дня стресса. Издержки профессии. Недавние события мелькали цветастыми обрывками перед глазами — всё, начиная от пересоленной пшённой каши за завтраком и красивого букета на награждении, заканчивая Юрой на пьедестале и собственным прокатом. Флип был не самый удачный, но всё остальное получилось. Ему следовало работать над вращениями. У него уже были мысли попроситься в межсезонье на стажировку к Фельцману, в чьём тренерском штабе числилась и известная Барановская. В планах было найти подходящий момент перед гала, расспросить, уточнить. — Всё позволено, — довольно отозвался Юра, — я за одёжкой сгоняю, ок? — Возьми в чемодане. — Да я уж не влезу в твою. — Там тебе ещё подарок. От мамы. В чёрном, кажется, пакете. — Да вы с ума посходили… Юра пробегал по номеру ещё полчаса — ходил купаться, рыскал в поисках ополаскивателя для полости рта, чертыхался то на шторы, то на телевизор, которые не желали функционировать достойно. Отабек ждал — вот-вот должен был накатить сон под чужую успокоительную возню. Свет в коридоре потух, и Юра в новой футболке с китайским тигром на спине и чёрных бриджах прокрался к постели, подсвечивая себе путь фонариком. — Ожидаются осадки в виде фигуристов, — сказал он и полез на вторую половину кровати через Отабека. Вообще-то это были две сдвинутые полуторки — Отабеку выдали двухместный номер. Насколько он помнил, все фигуристы должны были жить по отдельности, но он это не проверял — сам-то с юниорства привык к одиночеству. — Фрикаделек, — поправил он, чувствуя, как постель прогибается под давлением острых коленок. — Счас вспомню про еду, захочу жрать — будешь первый на очереди. Отабек в ответ зевнул так, что хрустнула челюсть. — Можно было и повежливее сказать, что мои угрозы не работают, — фыркнул Юра. — О, телек включился! — Там же всё на шведском… Юра отобрал себе две подушки из трёх, но в итоге всё равно подлез к нему и лёг сверху. Отабек выправил его волосы, и они льняной волной накрыли ему грудь и защекотали шею. Пахли чем-то сладковатым — то ли пирожным, то ли десертным кофе. — Классный шампунь, — сказал он. — Ага, с кокосиком. Концы всё равно секутся, падлы. Отабек весьма приблизительно представлял себе, как это выглядело. — Нужен тебе этот телевизор, — он гладил волосы, прочёсывая у корней, и смотрел, как Юра переключает каналы со шведскими мелодрамами. — Пусть побурчит на фоне. Есть тут таймер, блин?.. Мягкий, ласковый, шумный и такой живой. Они общались каждый день, а Отабеку всё было мучительно мало. Иногда он, конечно, был не против такого расклада — экономия времени, да и возможностей надоесть меньше. Но чаще убеждать себя в этом не удавалось. Юра лежал на груди Отабека и смотрел не в телевизор, а на потолок. — О чём ты думаешь? — О весне. Отабек огладил тыльной стороной ладони его щёку. — Ложись спать, — сказал он. — Ты всегда крепко спишь после прокатов. — А ты иногда не можешь заснуть, — ответил Юра. — С тобой под боком точно засну. Он поймал его руку, прижал обратно к щеке. — Ты так всё это говоришь, — сказал он. — Это честно? — Честно, Юр. Постараюсь заснуть. Он хмыкнул, не выпуская руки. — Я не про это, — сказал он. — А в целом. Про всё приятное, что ты говоришь. — Это всегда правда. — Хорошо. А то я, оказывается, неуверенный в себе и нерешительный мудоёб. — От неуверенности твои достижения меньше не становятся. Юра вздохнул. Вряд ли он хотел соглашаться — он вообще предпочитал в большинстве случаев поспорить. Но в этот раз промолчал. Отабек второй рукой начал поглаживать мягкие его локоны у висков и на макушке. Корни у Юры после укладок болели, он не раз жаловался. — Бека. — Да? Он поднялся, подполз к его лицу. Отабек в темноте мог слышать его рваное, неглубокое дыхание. Мягкие волосы касались его подбородка. — Слушай… — М? — У тебя ведь были отношения? — Ну… Не совсем отношения. Ничего серьёзного. — Типа на пару раз? — Грубо говоря, да. — А сейчас? — М? — Есть отношения? Или, может, нравится кто-то? Отабек расчётливо и в одну секунду раскинул мозгами. — Нет, отношений нет. Тебе нужен совет? — Ага, типа того. Мне интересно, как люди реагируют на неожиданный поцелуй. — По-разному. Смотря какой человек, как вы общаетесь. — Мы общаемся очень хорошо, но ни о чём большем пока не думали. — Ты можешь попробовать, — Отабек говорил, великолепно удерживая лицо. — Если ей не понравится, просто извинишься. Со всяким смельчаком бывает. — Ладно, — Юра уже расслабился и звучал даже довольно. — Но только надо, чтобы меня до конца простили. — Сострой виноватую моську. Как когда ты мамину кружку уронил. Точно сработает, она сама была готова эту кружку раскрошить. — Хорошо, я понял. Спасибо, Бека. Отабек бесшумно набрал в грудь воздуха, когда Юра отстранился, а когда начал выдыхать, чужие мягкие волосы вновь накрыли его лицо и губы накрыли чужие. Он успел только подумать: неужели? И добавить мысленное, полное шока, выговорочно-длинное: бля-ать. Юра отпустил его, — когда-то уж успел схватить за плечи, — проговорил: — Сам насоветовал. Отабек подался вперёд, обхватил его шею, поцеловал сам, правильно, плотно и влажно — а мысль о том, что Юра не умел целоваться, взвилась в голове, как кипучий гейзер. Он не удержался, прикусил чужую нижнюю губу, и Юра вдруг жалобно хмыкнул — он ещё плохо понимал, что делать, куда девать свои губы, язык и нос, вцепился намертво в его майку. Отабек будто провалился в кроличью нору. Прямо в сказку. Юрины губы, мягкие, сладкие, все его, оказались податливыми, отзывчивыми, такими невинными. Отабек зацеловал, зализал их, вылизал чужой мятный рот, и Юра, едва успевая, на ходу учился отвечать, а Отабек уж целовал его в уголки рта, в мягкую щёку под высокой скулой, во вздёрнутый кончик веснушчатого носа. — Тихушник хренов, — слабо говорил Юра, — ах ты падла этакая… Главный конспиратор всего Казахстана. Ты мне молодость испоганил, ясно? Отабек оттянул его челюсть вниз, проник языком в рот — если напугает настойчивостью, то извинится, прекратит, но попробовать он был обязан, он столько об этом мечтал… Впрочем, всё пройдённое того стоило. Стоило этого тихого дрожащего стона растерявшегося Юрки, ощущения на своём теле его рук, искавших поддержки и опоры, сладости его рта, вседозволенности. Ему ведь в одно мгновение всё вдруг стало позволено. И чувство глубокого удовлетворения, облегчения, счастья накатило на него, как цунами, завлекло на глубину и протащило мучительно долго. А Юра сам подавался навстречу, догадавшись, что всё влажное, тесное и стыдное, что ему предлагали, — это хорошо. — Бек, — шептал он спустя время, распластавшись на нём и укрыв чужое лицо волной своих волос, — притормози. Я уже ничего не соображаю. Отабек был бы и рад притормозить, но ему всё казалось — сейчас зажжётся свет и всё растает; или зазвенит будильник — в Алматы пять сорок, в Петербурге ещё глубокая ночь, и он один в квартире. — Юра… — Ты решил меня сразу с ума свести? — Прости, я… Конечно, давай замедлимся. — Ты не подумай, я это и имел в виду, просто, боже, как это сказать цензурно… — Я понимаю, Юр… А почему ты вообще?.. — Надоело гадать. Ты тихушник. Ты что, правда всё это время клинья подбивал? Отабек подумал: грубиян. Какой же острый язычок. — В первую очередь я дружил, — исправил он. — Даже если ты ничего не захочешь, я всё равно буду твоим другом. Юра помолчал, подышал ему в шею, наконец сказал: — Вообще-то хочу. Я тебя хочу. — Хорошо, — ответил Отабек, уложил ладони ему на лопатки и прикрыл глаза. — Но пока — спать. — Спать?! — Проговорим до утра, не выспимся перед гала и будем сонными мухами. — Да и чёрт с ним! Медали раздали уже. — Не ты ли сам говорил, что все одиночники начинают лажать, когда находят себе пару? Тут Юра прикусил язык, призадумался. Вряд ли он, тревожный и такой целеустремлённый, пошёл на этот шаг без обдумывания последствий, не маленький ведь уже. Отабек хотел так думать. Отабек хотел предупредить всё. — Мы всё обсудим, — покладисто сказал он, — завтра, Юра. Хорошо? — Договорились. * Во сне два спортсмена, пережившие сильнейшее напряжение нервное и физическое, растащились на обе полуторки, перекрутили простыни самым бесстыднейшим образом и к утру оказались лежащими валетом — Юра ушёл вниз, забрав с собой одеяло, Отабек сжался у изголовья, обложившись всеми тремя подушками. Будильник он оттягивал, как мог, — ставил таймер на десять минут, на пять, ещё на пять, на три, на две… Стадия принятия всё не наступала. Легко вскакивавший по утрам заботливый Юрка ещё и одеялом его накрыл. Резона подниматься не осталось никакого. — Я не пойду на утреннюю, — пробурчал он при очередной встряске. — Ах ты сыч офигевший, — восхитился Юра над ухом, — решил меня без контента для инсты оставить? А ну ноги в руки, жопку с кровати, давай-давай, шевелись!.. — Юр, мы не сможем жить вместе. — Ага, нашёл, чем крыть, не отвалишься теперь! Он начал тянуть с него одеяло, но Отабека хоть подушкой души — лишь бы в положение стоя не перемещали. — Давай же, Бека, там шведский стол, четверные, порнография в показалках, — увещевали его, — куча фоток и ты, хренов чемпион, ну Бек… Ухо вдруг обдало горячее дыхание, запах зубной пасты и коллагеновой смеси со вкусом манго — Юра жаловался, что это единственный доступный десерт в его жизни, — а потом вдруг Отабека одарили долгим поцелуем в щёку. — Теперь ведь типа так можно, да? Юра потянулся и чмокнул его в уголок губ, не спрятанный подушкой. Отабека растаскивало по постели всё больше. — Время уже двадцать минут восьмого. Опоздаем, Бек. — Пять минут, — шепнул он, улыбаясь в подушку. Юра лёг на него сверху. Он и раньше часто так делал — нападал сбоку или сзади, повисал, как детёныш коалы. А сейчас вдруг оказался таким большим, что почти полностью накрыл собой — только оставался всё ещё лёгким, тонким, изгибистым до невозможности. Отабек тихо переводил дыхание, не веря в происходящее, — едва ли они переходили границы приличного, но от незапятнанной дружбы уже точно успели отойти. — Бека, вставай. — М-м. — Ты филин — уху-уху, до трёх ночи не сплю. Сейчас начну кусать тебя, хочешь? — Я весь твой. — Или щекотать?! — Протестую. Встать всё же пришлось, но скорее от Юриной паники, чем от его угроз, — время подвигалось к половине восьмого. Отабек сполоснулся в душе, умылся, побрился, пока Юра бесстыдно валялся на разобранной постели — раскинувшись будто призывно, расслабившись, постреливая зелёными глазищами из-под стрелок ресниц. Отабек окинул его взглядом, напомнил себе: укладка. Отвернулся к зеркалу. К борьбе со своими не самыми послушными волосами он уже приноровился — сбрызгивал волосы соляным спреем, возвращал свой андеркат феном, который везде таскал с собой, как и пожилой компактный утюг, закреплял файбером. — Я готов, — сообщил он и оглянулся в поисках сумки с коньками, которая всегда стояла собранной в коридоре. — Да вижу уж. Мне бы так. Пятнадцать минут — и выглядишь, как полубог. — Да что ты, Юр. Тебе-то времени на земные заботы и так не требуется, прибавил он мысленно. Архангел. Потащились на верхний этаж — на завтрак. Отабек позёвывал. Для него шаг в сторону от распорядка означал страдания, возраст был уже не тот, чтобы, как Юра, ночами заниматься всяким разным, а по утрам рассекать гордой птицей по коридорам и стрелять в мимо проходивших зеленющими смелыми глазами. Мила отловила их у входа, подбила локтём, со смешком спросила: — Чем это вы всю ночь занимались? — Дрались за одеяло, — оповестил Отабек без зазрения совести. Юра ожидаемо возмутился, оторвавшись от накладывания овсянки. — Эй! — Ты пытался убить меня заходом на аксель, — оправдался Отабек, ссыпая в свою тарелку горсть измельчённого чернослива. — Это правда, — подтвердила Милка — в её тарелке было полно фруктов и один свежий ароматный круассан, — Юрка очень беспокойно спит. Светильники сбивает, болтает, мечется. — А что болтает? — Отабек наклонился к ней, воровато оглянувшись. Юра угарцевал добывать и себе что-то повкуснее каши, невольно предоставив им возможность посплетничать. — Да всякое разное, — Милка пожала плечами и указала на Отабеков поднос. — Нальёшь мне тоже кофе? Нас же в основном вместе селят, где можно. Яков Карлыч другим перестал доверять. Ну, в основном из детства у него что-то — деда, вишня, пирожки. Один раз, кажется, в Казани было, жаловался во сне, что коленку разбил, больно прыгать. — Ого, — вздохнул Отабек и переставил кружку с американо на Милин поднос. — А в жизни не дождёшься. — Да-а… — Бек, я нашёл бутеры! Юра налетел сзади — с горящими глазами, в каждой руке держа по пластиковой упаковке с сэндвичами с красной рыбой. Они сели отдельно от других, очень близко друг к другу, замкнув круг, принялись за еду. До тренировки оставался час, и большинство фигуристов, одиночники, танцоры, парники ещё оставались в масках и при пустых тарелках в столовой — скучали, болтали, смотрели большую плазму, висевшую посередине длинной стены. Пхичит снова вёл трансляцию — несколько раз подскакивал к ним сзади, но, видя, что доесть они всё никак не могли, убегал к другим, более свободным. — Дай кашу с черносливом попробую, — попросил Юра, у которого сухофрукты, как правило, вызывали рвотный рефлекс. Отабеку было не жаль — съев ложку, Юра ожидаемо скривился и вынес вердикт: — Что овсянка на воде, что мухи твои сушёные — ничего их не спасёт. Отабек усмехнулся на это. — Я думаю, что оставлю свою короткую на следующий год, — поделился он между делом. — «Фауста»? И правильно. У тебя ведь из международных стартов только Гран-при было и ЧМ. А программа классная. — Да. Я её не выкатывал достойно. — Да здравствуйте. А ФГП? — Тоже вращение слетело. Юра покачал головой, но спорить не стал. Кофе он избегал, даже если с молоком, поэтому запивал свой сэндвич чаем без сахара. — Я ещё хотел спросить, — продолжил Отабек, поглядывая на его ровные пальцы, припухлые губы, ласковые прятавшиеся глаза, — вы же не отказываетесь от летних сборов, верно? — Да-да, только за границу не едем. Ялта или Сочи. — Ну, с пандемией, конечно… — А что, ты хочешь с нами? — Очень. — Я спрошу сегодня. Вряд ли Яков будет против. — Спасибо, Юр, — Отабек улыбнулся. В одиночку сложно было пристыковаться к кому-то летом, а выезжать на сборы хотелось. Отабек чаще летал в Канаду, в свой старый ТШ, к Леруа, либо в Америку. Там его уже знали и принимали, да и нынешний тренер Акопян имел связи и помогал устроиться. — А что на произволку будешь брать? — спросил Юра, хрустя салатом из моркови и яблока. — Пока идей нет. Но князь Игорь для меня отыгран. — А прикольная программа. Тебе классно даются разные сложные мелодии. Другие бы в них вообще не разобрались. — Спасибо, Юра. На репетиции перед гала Отабек рассекал лёд в отстранении от других, едва заметно двигаясь в такт звучавшей в одном наушнике музыки. В качестве эксперимента он решил расслабиться, просто оторваться и повеселить тех, кто привык к его серьёзным, груженным смыслом программам. Пышущий свободой и уверенностью трек, хип-хоп дорожка — Юре в его показательной немного дерзости не помешало, может и он себе позволить, тем более что от нового хореографа-постановщика он старался взять по максимуму. Тем временем сгустившаяся группка фигуристов неподалёку оживилась — в неё въехал Крис, щеголявший прессом в комбинезоне с разрезанным топом, крикнул что-то вроде: «Расчехляйтесь, ребята!» Отабек огляделся — Юра разминал прыжки в пустой части катка, он слышать не слышал даже Криса. Мила только подкатывала к толпе вместе с Сарой. Отабек тоже решил проявить интерес. — Ты знал? — сказала ему Мила, когда он оказался рядом. — На льду будет снимать Джозеф. — Крутой оператор, — одобрил Отабек: Джозеф на одном из японских шоу бесподобно запечатлел «Welcome to the madness» со всеми занимательными деталями и рельефами. Он отъехал от толпы и с сомнением поглядел на тонкую фигуру, в очередной раз отполировавшую лёд после попытки четверного сальхова. Юра поднялся, опёршись на кулак, не глядя по сторонам, упрямо отталкиваясь, разогнался снова и, пока Отабек осторожно катился к нему, скрутил каскад из двух тройных. — Юр, — позвал он, — всё в порядке? — В полном, — откликнулся Плисецкий, затормозив. Щёки и скулы у него шли красными пятнами. Отабек не решился советовать не убиваться, потому что Юра выглядел злым, отстранённо-замкнутым. Ему редко требовались советы, особенно в таком состоянии. — Чувствую себя, как комар малярийный, — поделился он. — Бек, я сильно со стороны на кузнечика похож? — Чего? — удивился Отабек. — Нет, совсем не похож. — Вся координация к ебеням, понимаешь? Углы аж сшибаю. Я вот ещё вчера понял, что если у меня бронза, то у мирового ФК серьёзные проблемы. — Ты слишком самокритичен. Отабек подхватил его под локоть, и они вдвоём отъехали к бортику. Юрин комбинезон, детали которого плохо распознавались в полумраке, был весь в ледяной крошке, и Отабек решил отряхнуть чужую спину и бёдра. — Ты всё ещё прекрасно катаешься, — говорил он, поворачивая Юру к себе задом, — а падать — так все падают. Сейчас освоишься в новом теле, всё вернётся на круги своя. — Мне Фельцман этим весь год мозги промывает, — пробурчал Юра, стоически терпя чужие руки на своём теле. — Потому что это правда. Кто бы что ни говорил, всё же прошлые достижения всегда остаются с тобой. Все знают, на что ты способен. Я уверен, ты не бронзовый фигурист. — Видел бы ты счас мои подвиги, я бы со стыда сгорел. Они оперлись на бортик, и Юра перевалился через него, полез за бутылкой. Отабек, придерживая его за талию, задумчиво сказал: — Я видел, как ты с сальхова полетел. Юр, будь добр, не убейся. И каскад из тройных тоже видел. Он удался. Всё будет в порядке. Что ты прыгаешь в показательной? — Ничего, — фыркнул Юра, вернувшись в нормальное положение, и щёлкнул крышкой добытого шейкера. — Это как? — уточнил Отабек, смотря, как ходит кадык на длинной белой шее. Юра прикончил протеиновый коктейль и облизнулся. Пах он порошковым спелым манго. — Вот так, — сказал он. — Я же сказал, если буду на пьедестале, откатаю программу Лилии. А она поставила, — Юра снова выразительно фыркнул, — балет на льду, бл… — Интересно. — Позорище. Отабек сочувственно похлопал его по плечу. — Ты знаешь, — сказал он, — на льду снимает Джозеф. Может, оно и к лучшему, что нет прыжков? У тебя великолепный конёк. Задокументируют. — Скажешь тоже, — Юра хмыкнул, но уже, казалось, оттаял. — Джозеф — это вообще-то хорошо. Он классный чувак. Надеюсь, ему хорошо заплатили. Они помолчали, наблюдая за другими фигуристами, разминавшимися на льду: Мила, в блестящем изумрудном платье, посадила триксель с пролётом в половину катка; в середине Виктор и Юри повторяли дорожку синхронных шагов из своего нового парного номера, и это было действительно завораживающе; Ли Сынгыль сбоку демонстрировал красивый бильман во вращении. Но чего-то не хватало. Отабек поискал глазами и понял — Джей-Джея нигде не было видно. — Бек, — позвал вдруг Юра. — Да? — Когда у тебя вылет? Отабек призадумался, прикинул. — В девять утра, — сказал наконец. — Самый ранний рейс. Если без форс-мажоров, то девять. Юра поцокал. — Мы ночью летим. Отабек удивлённо вскинул брови. — Ну да, — вспомнил он. — Вам же самолёт выделили? — Ага. Подумали — нечего тут куковать, заразу перед командником ловить. Поэтому под утро, в четыре часа, помчим в Москоу-сити. — Ты рад? — Не особо, — Юра кинул на него пристальный взгляд. — Почему? Ответом было молчаливое пожимание плечами. — Хочешь о чём-то поговорить? Юра медленно и утвердительно кивнул. — Хочешь сейчас? На это он качнул головой и заправил за ухо выпавшую из пучка прядь чистых, густых, даже на вид мягких светлых волос. — Ты хотел параллельный прыжок вчера. Попросим кого-нибудь? — Давай, — Юра снова полез через бортик, уже за телефоном, — давай квадлутц? — Хорошо. Они отловили Милу, запыхавшуюся после тренировочного проката, и вручили ей телефон с открытой камерой. Чтобы прыгать одновременно и никого не калечить, разъехаться им надо было на разные стороны катка — у обоих были мощные, пролётные прыжки и высокий подъём опорной ноги на выезде, которым можно было кого-нибудь некрупного убить. Держа друг друга в поле зрения, оттолкнулись, стали заходить спиной. Отабек хорошо знал длинную Юрину дугу перед лутцем. В воздух они сорвались почти синхронно. Но уже при приземлении у Отабека вдруг разъехались ноги, и он шлёпнулся. — Прости, Юр, — выдавил он сквозь смех подъехавшему ржущему Плисецкому, — такой заезд испортил. — Ты охерел? — поинтересовались у него. — На этом ЧМ падать — мой удел. Отабека рывком поставили на ноги, отряхнули сзади — ему показалось, отшлёпали. — Ну что, пацаны? — крикнула Мила от борта. — Лажаем? — Дубль два! — откликнулся Юра. На втором выезде грохаться никто не стал, но на видео всё выглядело не так идеально синхронно, как хотелось, поэтому поехали на третий. — У меня недокрут, — запротестовал после этого Юра. — Ещё попытка, ну Бек! Отабек на него прищурился. — Если ты решил меня укатать, — сказал он, утирая лоб предплечьем, — то, спешу обрадовать, у тебя всё получится. — Даже не пытайся косить под инвалида, наш клуб закрыт, — отфыркнулся Юра и побил себя по бёдрам. На четвёртый раз наконец вышло идеально, и они дали друг другу победное пять. Втроём с Милой они полюбовались на результат трудов — верное ребро, докрут, синхронность, классный выезд. Юра незамедлительно залил это в инстаграм. — Всё, — сказал он, — поток статей про нашу якобы вражду закончится. — Юрик, — Милка хлопнула его между лопаток, — тебе сто раз говорили не читать «спорт.сру». Куда ты лезешь? — Оно тебя сожрёт, — подтвердил Отабек. — Мне интересно следить за их петушиными боями! * — Это было весело, — выдохнул Юра, втиснувшись в номер. Он зажёг полюбившийся им светильник в закуточке у входа и прошёл в полумраке вглубь комнаты. Отабек привалился к стене. Он всё ещё чувствовал дрожь конечностей, внутреннее восхищённое онемение — такое, когда от восторга становилось трудно дышать, когда хотелось закрыться руками или попрыгать на месте, чтобы выплеснуть часть напряжения. — Весело, — подтвердил он сквозь выдох. — Ты так зажёг, Бека! Я прямо вместе с тобой танцевать начал. Откуда музыка? — Фильм «Рокетмен». — Крутяк, гляну на выходных. Юра растянулся на всю длину заправленной кровати, отвернувшись к окну. Руками он обхватил подушку, и распущенные волосы накрыли его лицо — задрапировался. В волосах Бек заметил мелкие косички с тонкими кольцами. — Юра, — позвал он. — Чего? — Расскажи про концепцию своего костюма. — Да хер его знает. Отабек хмыкнул. По стенке он двинулся вперёд и, когда она кончилась, сделал ровно два шага до кровати. Сел рядом. — Что-то модерновое, — сказал он, — со славянскими мотивами. Да? Но всё-таки больше природное. Юра, мне кажется, это множество глаз. — Типа того. Змеиные глазища. — Это очень интересно. — Как по мне — дизайнер слегка проебался. Когда костюма ещё не было, я хотя бы понимал, что играю человека. «Весна священная» — это ведь про ритуал. Но когда она всучила мне это болото, стал сомневаться. То есть я как бы человек, но в то же время есть что-то от земли. Спрашивал у Лилии, она говорит, что я морок. Магия. Ну, слишком тонкие материи. Нахуй надо. Отабек тронул бисерную вязь на его спине. Абстрактные глаза загадочно посверкивали в жёлтом свете коридорной лампы. Он повёл рукой по полупрозрачной сетке, наполовину оголившей спину, оставил ладонь на пояснице, колючей от пайеточной вышивки на ней. — Это было очень красиво, — произнёс Отабек. — Ты так умело перевоплощаешься. Я поверю всему, что ты станцуешь. — Иногда мне кажется, что мой самый главный фанат — это ты. Он тихо усмехнулся. Жилы на руках у него подрагивали, и живот поджимался то ли от напряжения, то ли от предвкушения. — А хорошо я всё-таки триксель бабахнул, скажи? — спросил Юра, не оборачиваясь. — Да, — подтвердил Отабек и сместил руку с поясницы на середину спины, чтобы сесть удобнее, — выглядело цельно. Это было задумано? — Нет, просто хотелось там прыгнуть что-то. Подумал, будет к месту. — Было к месту. — М-м. — Мы хотели обсудить, Юра. Повисло молчание — одно из тех зыбких, во время которых в воздухе ежесекундно вспыхивали всё новые искры. — М, — сказал Юра и развернулся на кровати, улёгшись на спину. — Да. Обсудить. Отабек сел выше, чтобы убрать с его лба волосы. Они оказались мягкими, хоть и запутанными немного — всё же Юра откатал свою дикую «Весну» и групповой номер. — Будешь со мной встречаться, — спросил Отабек, запретив себе думать о последствиях, — или нет? — Ой, — Юра закрыл лицо руками. Всё это казалось заблуждением или ошибкой, будто они где-то свернули не туда, сделали не то, что следовало. Отабек сам до конца себе не верил — ни памяти, ни логике, ни сердцу, в глупой надежде трепыхавшемуся не первый день, месяц, год. Он не думал, что Юра смог бы поиграть с ним из дурных чувств или легкомыслия. Но произошедшее всё равно не укладывалось в его голове. — Юр, — позвал он, обхватив ладонью его запястье, — можем всё оставить, как было. Обещаю, это не повлияет на нашу дружбу. С моей стороны… — Ты мне нравишься, — перебили его. Юра безнадёжно раскраснелся. — Очень. И давно. Я просто… Он рывком поднялся, сел на постели, поджав под себя ноги. Глазами он не встречался с Отабеком; ладони его, прижимаемые к лицу, тщетно пытались охладить пылавшие щёки. — Не знаю, почему ночью решил полезть. Мне просто показалось, что ты, ну… То есть, обстановка была. И я вот. Но это не шутка, хотя, конечно, если что-то вдруг, то и с моей стороны, ну, всё может стать по-прежнему. Вот. Ты мне дороже, чем… Я хочу сказать… В общем, ты можешь ответить, а можешь и не отвечать. Главное, короче, не убегай сразу. Ладно? — Я тебе нравлюсь? — переспросил Отабек. Юра поднял на него честный решительный взгляд. — Да, — сказал он. — Как человек или?. . — По-всякому. И как человек, и как друг, и как… Ну, парень?.. Отабек озадаченно моргнул. — Правда? — уточнил он. — Я и подумать не мог. — Слушай, — разгорячился Юра, нервничая и подёргиваясь, — если что-то не так, то нахер это, правда, честно, я не подумал, но если я потеряю единственного друга, то вздёрнусь, так что давай как раньше. Окей? Будем дружить? — он протянул раскрытую ладонь. Пальцы его подрагивали. Отабек тряхнул головой, стараясь выйти из ступора. — Не окей, — сказал он, но обхватил его ладонь двумя руками. Пальцы не только дрожали, но и стали ледяными. — Я предложил тебе встречаться. Хочешь? — Хочу, — тут же ответил Юра. Он подался навстречу, стоило Отабеку двинуться, и мягко поцеловал его, положив ладонь на щёку. — Юр, я давно тебя люблю. Юра замер, глядя ему в глаза, и вдруг весело улыбнулся. — Ну мы с тобой и слепошары, — шепнул он и сдвинул ладонь ниже, на шею. — Правда не понимаю, — сказал Отабек. — Как я упустил твою симпатию? — Дурак потому что. Я к тебе так лип, ещё боялся спалиться. И ревновал дико. Даже Милка лезть начала с вопросами, а ты… — Прости. Он обнял его за талию, притянул к себе и поцеловал глубоко, влажно, нежно, и нервный горячий Юра очень старался отвечать. Как в спорте, он тренировался на нём, увлекался оттачиванием каждого движения и увлекался настолько, что они оторвались друг от друга, уже задыхаясь. — У меня губы болят, — пожаловался Юра. — Ещё после вчерашнего. — Прости, — шепнул Отабек ему на ухо, придвигая к себе, — искусал тебя немного. Юра сжался, стиснул ладони на его плечах. — Бека. — Да? — Надо ещё. — Надо? Ладони сместились на его бритый затылок, и Юра снова ткнулся губами в его рот. Он тут же ответил. Было сладко, тепло, до невообразимости хорошо и правильно. — Так странно, — проговорил Юра, прижавшись лбом к его лбу, — ещё пару дней назад и подумать не мог… Думал, ещё подержусь. — А когда началось? — Лет в семнадцать. Даже раньше. Отабек прикусил язык. Ночью это ещё от неумелости сделал Юра, но тогда он это не заметил, а утром и вот сейчас чувствовал ссадину, на которую было по-мазохистски приятно давить зубами. — Юр, — с сожалением начал он. — Да-да. Эта твоя… Как её. С дредами-то. — Мы и месяц не провстречались. — А почему? — Я любил не её. Юра замолчал. Пальцы его ерошили затылок, и коротко бритые волоски под ними шуршали. — У вас было? — спросил он. Отабек задержался с ответом. Юре это не понравилось — он убрал руки, отстранился. Сразу повеяло холодом несогретой тёмной комнаты. — Да говори уж, — сказал он. — Юр, ты должен понимать — сейчас всё иначе. — Было или нет? — Было. Юра со злой удовлетворённостью откинулся на подушки, отвернул лицо. — Ну и иди нахер, — проговорил он, складывая руки на груди. — Котик, — не сдержал Отабек глупую нежность, и Юра от этого вздрогнул, — ты можешь обижаться, но лучше попытайся понять. Клянусь, никого важнее тебя в моей жизни не было и не будет. — Ещё бы, бля, — фыркнул Юра. — Это было недоразумение в твоей жизни, ясно? Он острым взглядом впился в лицо Отабека. — Верно, — подтвердил он. — Так и есть. — А я — нихуя не недоразумение. — Ты уже закономерность, Юра. — Константа, — важно ткнул он пальцем в потолок. Отабек не выдержал, навис над ним, опёршись на ладони по обе стороны от его лица, и коснулся губами его губ, щеки, местечка за ухом. — Щекотно, — сморщился Юра. — Капризничаешь, как ребёнок, — шепнул Отабек на ухо и поймал чужую дрожь в ладони. — Ты зато взрослый. Уже везде бухло достать сможешь. И презики. Ну вот, хоть кто-то из нас в этом деле опытный. Не зря эта твоя с дредами была. — Юр, — с сожалением произнёс Отабек. Он отвернулся, зло сморгнул солёную пелену с ярких зелёных глаз. Отабеку захотелось себя убить. — Я прошу тебя, — сказал он, — не злись. Я твой теперь, полностью, навсегда, пока не прогонишь. Юра, ты лучше всех. Ты моя мечта. Самый прекрасный — ты, Юра. Длинные холодные пальцы вернулись на его затылок, и они наконец обнялись — они обнимались тысячу раз до этого, но только в этом объятии впервые оказалось что-то иное, волнительное, неизученное. Юра обнимал его, прижимал к себе. — Неужели сложно было подождать... — Пожалуйста, прости. Это было недоразумение. Мне никто не нужен, кроме тебя. Будь это не Юра, Отабек бы удивился подобной реакции, напрягся бы, пожал плечами — мало ли, сколько у кого отношений было до. Но Юра всегда был исключением. Для проявления эмоций, для уровня искренности, для болтливости. Границы позволенного Юре простирались чуть ли не до горизонта потому, что для Отабека любовь означала исключительность. Впрочем, именно поэтому он всегда знал, что любил Юру — для него одного создавались иные своды правил. Отабек выцеловывал высокую молочную шею — в один миг ему вдруг стало это позволено. Быстро происходит между людьми сближение. И вообще всё самое важное происходит в жизни быстро — прыжок и падение укладываются в доли секунды; на первый поцелуй решаются за минуту, и этот момент переламывает прошлую прямую взаимоотношений. Правда, тут же Отабек задумался о длине пути, по которому доходили до роковых мгновений. Как прыжку на прокате предшествовали годы тренировок и постепенного, мучительно медленного прогресса, так и сближение между людьми занимало много-много времени. Да и этого мало — сколько они ещё будут притираться друг к другу? Привыкать? Сколько ранимый Юрка ещё будет прощать его? — Бека, — шепнул он. — Да? — Сделай ещё раз так. Отабек надолго приложился ртом под челюстью, затем прошёлся вдумчивыми влажными поцелуями по шее вниз. Юре нравилось так, что по его стройному гибкому телу прокатывалась дрожь. — Хочу ещё, — сказал он. — Хочу так сделать тебе. Отабек поцеловал его в щёку и в веснушчатый курносый нос. — Полежи, — попросил он. — Хочу больше. — Вчера только жаловался, просил притормозить. — Я хочу. Их прервала неожиданно шумная вибрация Юриного телефона. Он рыкнул, цапнул его с тумбочки. Рявкнул в него: — Да?! Отабек расслышал женский голос в трубке — скорее всего, Милин. Она принялась что-то долго вещать, и Юра сосредоточился, а он принялся разбираться с его комбинезоном, его завязками, застёжками и пуговицами. — Да не просплю я, — как-то смущённо сказал Юра в ответ на Милину речь. — Всё я понял. Из вещей оставь только толстовку с джинсами и кроссы. Комбинезон разошёлся на плече, сбоку разъехалась молния, а Юра вдруг жарко покраснел, но всё равно постарался выпутать руки из костюма. — У меня только комбез и сумка с коньками, — продолжил говорить он, откашлявшись. Отабек прижался губами к его плечу, укусил за прямую выступающую ключицу. Юра вцепился в его волосы. Костюм спустился ниже, оголив грудь с напряжёнными сосками, проступающие сквозь тонкую кожу рёбра, впалый живот с линиями твёрдых сухих мышц. Отабек провёл языком от пупка до солнечного сплетения, чувствуя, как оттягивают его волосы на макушке, как жмут к себе. — Окей, — сказал Юра напряжённо и тихо, — в полвторого в номере буду… Ага. Ладно. Спасибо типа… Бек, это нечестно! Он, едва успев откинуть телефон, вцепился в него руками, обхватил ногами, подтянул наверх, к себе. — Так нельзя, — фыркнул он. — Почему ты ещё одетый? Я тоже хочу тебя целовать! — Хорошо, — ответил Отабек, — всё для тебя. Освободившись от цепкого захвата, он стащил через голову чёрную футболку, — весь его костюм для показательного номера, — навис над ним снова, а Юра с прибалдевшим видом повёл ладонями вдоль торса. — Офигеть, — оценил он восторженно, — для меня. Куда вешать замок? Отабек в ответ легонько куснул его за шею, поймал ответную дрожь. — Вау, — он запрокинул голову, — какой же кайф… Я могу тоже?.. — Да, — Отабек поцеловал под кадыком. — Укусы, засосы. Что угодно. Они вдруг поменялись местами, и Отабек оказался внизу — на удивление выгодная позиция: над ним выгибался Юра, разъехавшись коленями до «бабочки», и можно было вести ладонями по его голой тёплой спине, стягивая ниже комбинезон, доводить до прогиба поясницы, оставлять руки на стройных боках. — Можно тебе всю шею закусать? — уточнил Юра. — Да. Всё, что угодно. — А если я тебя случайно сожру? — Не обижусь. Юра сам коснулся губами впадины за челюстью, как это делал он, провёл языком до уха, укусил за мочку. Это оказалось до мурашек приятно. Юра облизал раковину. — Уши и так оттопыренные, — усмехнулся Отабек, приоткрывая глаза, — хочешь, чтобы совсем лопоухим стал? — Неприятно что ли? — Очень приятно. — Тогда лежи тихо. Я, может, эти уши себе вместо голой Ники Минаж представлял. Отабек не успел докончить мысль о непритязательности Юриных мечтаний — его вдруг мокро и голодно укусили за шею, и дрожь продрала его от загривка до копчика так, что стало ясно — сделай Юра так ещё пару раз, и штаны пришлось бы стыдливо комкать на дне чемодана. Дело было не столько в чувствительности, сколько в том, что это действительно был Юра — была его тёплая гладкая кожа под ладонями, был он сам, давил сверху бёдрами и животом, и зубы его с губами проходились вдоль шеи жадно и жарко. — Бек, — спросил он вдруг, остановившись, — а как делать засосы? — К-кожу. Засасывай. И держи. Чуток. У старательного Юры получалось через раз — где-то не удавалось захватить кожу, где-то скорее работали зубы, чем рот. И вообще Юре вдруг ужасно понравилось кусаться. Вскоре разомлевший Отабек перестал понимать, что с ним делали — облизывали, целовали, кусали. Его можно было в чан с кипятком опускать — разница ощущений была бы незначительной. Он с трудом сдерживался от стонов вслух. — Гладь меня по спине, — попросил Юра севшим мурчащим голосом, — пожалуйста. Это так классно. У тебя горячие руки. Отабек был готов его всего изгладить. Он плотно провёл ладонями по его спине, помассировал лопатки, посжимал бока так, что Юра на него упал, вжался недвусмысленной твёрдостью в его живот. — Котик, — шепнул Отабек, — хочешь или нет? Он огладил ладонями расставленные напряжённые бёдра, взялся под ягодицами. — Хочу, хочу, — поспешно отозвался Юра, подставляясь под руки. — Точно? — Отабек уже переворачивал, подминал его под себя. — Не потерпим до июня? — Боже, бля, ты с ума сошёл? — Иногда лучше не торопиться, — обманчиво сдержанно продолжал говорить он, стягивая эластичный комбинезон с безнадёжно раскрасневшегося Юрки. — Проверить крепкость чувств? — подыграл он, дрожавшими пальцами стараясь расстегнуть Отабеков ремень. — Да, вроде того. Притереться, привыкнуть друг к другу, — нёс чушь Отабек, помутнившимся взглядом оглаживая светлый, как и весь Юра, член с розовой головкой, длинный и ровный. — Да, конечно, — Юрин голос, потерявший привычную хриплость, ставший тонким и трогательным, перебивался дрожью, — ты прав, Отабек, в таких вещах торопиться нельзя. Нам надо прочитать натальные карты друг друга, пройти тест на совместимость и проанализировать наши детские воспоминания. Ну, чтобы не было больно расставаться, если наши ментальные травмы не совпадут, вдруг трахаться уж очень понравится. — Верно, — Отабек перехватил его тонкие пальцы, помог расстегнуть свой ремень, пуговицу, ширинку, стянуть брюки вниз, — ради выстраивания долгосрочных перспективных отношений надо пожертвовать плотскими желаниями. Это ведь ничего? — Никаких проблем, — жалобно откликнулся Юра, опуская взгляд и разводя бёдра в стороны, — подождём, сколько необходимо. А пока нарисуем карту желаний. Окей? — Окей, — пристроившись между расставленных ног, Отабек лизнул ладонь, сгрёб оба члена, сжал, — уже есть идеи по этому поводу? Юра, не сдержавший тонкого стона, зажал ладонью рот. Отабек поспешил свободной рукой отвести его кисть от лица. — Котик, — позвал он, потирая в горсти его головку, — карта желаний. Идеи? Пожелания? Нам для семейной жизни. — Жизни, — эхом откликнулся Юра, раскинувшись на кровати и запрокинув голову, — ах да, идеи. Желаний. Бека, посередине будет твой огромный член. Для, ах, счастливой, боже, семейной жизни… Долго он не продержался, неиспорченный светлый ангел, и, обхватив Отабека руками и ногами, оттянув его за волосы на макушке, кончил с громким протяжным стоном, который довёл до разрядки и Отабека. Впрочем, не ясно, что помогло больше — его жалобные громкие вскрики, красивое лицо, на котором отражалась каждая эмоция, или вид его дрожавшего напряжённого тела, призывно открывшегося для него. — Охереть, — выдал Юра, отдышавшись, когда Отабек лёг рядом, приобняв его вытертой рукой за талию. — У меня ни за одну дрочку такого не случалось. Я думал, крышей отъеду. Бека, какие нахуй карты желаний? Что за херню я нёс? Не бросай меня, я правда адекватным могу быть. Иногда. На чуть-чуть. Боже, я хочу ещё… Отабек удивлённо выдохнул, когда вновь оказался на спине, а сверху — Юра. Голодный, любопытный, красивый, полностью его Юра с неожиданно пробудившимся либидо. * — Я же говорил, тут всё на шведском. — Ну и пусть. Где ты ещё шведскую версию «Дома-2» увидишь? Тем более что его закрыли. — Приедешь в Казахстан, покажу тебе «Калаулым». — Что это? — Все русские ток-шоу в одном флаконе по-казахски. В итоге ты бросишь меня, секс и вечерние тренировки, переедешь к моей маме и будешь смотреть вместе с ней «Калаулым». Казактын тойы бiтпесiн. Юра громко и бессовестно заржал и уткнулся в его шею то ли чтобы сдержать хохот, то ли чтобы снова пустить по нему табун мурашек. Юра очень быстро понял, какую власть над ним имеет. — Жесть, — сказал он, отсмеявшись, — людям реально до пизды интересно за таким наблюдать? Они же там типа все ходят и орут и всё. Всё худшее из реальной жизни перенесли в телек. — Мне иногда кажется, — произнёс Отабек, поглаживая Юрину руку, лежащую на груди, — что вся суть в игре на инстинктах. Самки в период течки никогда сразу не отдаются самцам, всегда происходят игрища либо между самцами-соперниками, либо между самкой и самцом, иногда жестокие и кровавые. И дело в том, что эти программы демонстрируют как раз период развития взаимоотношений, после которого следует секс, зачатие и желаемое продолжение рода. Юра серьёзно на него поглядел и, пока думал над ответом, закинул на него ногу и притёрся к плечу плотнее. — А я всегда думал, что это связано с тем, что людям просто интересно пялить на «муравейники», — сказал он. — Типа черта у нас такая есть — любовь совать нос не в своё дело. Оттуда же родом слухи, подглядывания, обсуждения, осуждения. — Тоже верно, — согласился Отабек, разглядывая такое близкое его лицо — зелёные миндалевидные глаза, навесь длинных неярких ресниц, ровный прямой нос с чуть вздёрнутым кончиком. — Давай никому ничего не говорить, — предложил Юра. — Ну, хотя бы пока. Чтобы не лез никто грязными лапищами. — Конечно. Это ни к чему. Нам и так не будет скучно. — Это я тебе обещаю, — проворчал Юра, утыкаясь в его шею и задрёмывая. * К половине второго Отабек отвёл его, заспанного и злого, на следующий этаж, к номерам русской сборной. Юра беспощадно обматерил умника, назначившего рейс на четыре утра, планету, разделившую северную столицу России и Центральную Азию многими тысячами километров, и судьбу, не соизволившую закинуть Алтына в Питер, прямо в Юрины жадные руки. — Фельцман не против, — сообщал он, сквозь отчаянное зевание стараясь запихнуть сумку с коньками в чемодан, — сказал звонить в начале мая. Решите там все, — снова зевок, широкий настолько, что глаза заслезились, — организационные вопросы. Андерстенд? — Ферштейн, — задумчиво отвечал Отабек. Он сидел на неразобранной Юриной постели, смотрел, как завершали последние приготовления к отъезду Юра и Мила, которая тоже выглядела взъерошенной и невыспавшейся. — Ты зарядку из ванной забрала? — спросил он её. — Которая за толчок завалилась? Мила буркнула что-то сквозь сжатые зубы и ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Юра тут же потянулся к Отабеку, а он наклонился навстречу, чтобы жадно, болезненно-нежно, заполошно зацеловать напоследок. У Юры припухлость с губ не сходила. У Отабека начали проступать кровоподтёки на шее — с обеих сторон, крупные, багровые. Что ж, сам был виноват. Юра после их первого сексуального опыта был готов чрезвычайно болезненно переживать любое отстранение от Отабека. Даже когда Мила вернулась, он остался сидеть, оперевшись на чужое колено, хмуро перебирая в чемодане подарки — плошки, пижаму, фотоаппарат, бисерного тигрёнка Данки. Отабек гладил его загривок, завитки светлых волос, выпадавших на шею из небрежного пучка. Минута расставания наступила слишком быстро — они втроём досматривали какую-то сумасшедшую рекламу виноградного сока по телевизору, уютно посмеивались, когда в номер завалился Никифоров, сказал туманно: пора. — Блять, я не хочу, — тут же среагировал Юра. Отабек сжал его плечо в знак молчаливой поддержки. Этого было мало — он бы мог обхватить его плечи, обнять его; теперь уже мог бы и зацеловать его так, чтобы он отвлёкся и поверил, что всё будет только лучше. — Котик, — шепнул он, когда Мила уже вышла, а Юра всё продолжал сидеть между расставленных коленей Отабека и потирать бисерное тигриное пузо, — потерпи немного. Потом я надолго тебя заберу. Знаешь, какую ледовую арену в Алматы построили? Все будут довольны. Юра вздохнул. С трудом поднялся, натянул синюю мастерку русской сборной на лонгслив от «Пумы» и выдернул заедавшую ручку чемодана. — Пока, Бека, — проговорил он. — Ну где ты там, Юр?! Отабек притянул его к себе, поцеловал в уголок губ, в губы, в другой уголок — высокий уже, взрослый, суровый, самостоятельный, а всё такой же ласковый, привязчивый, трогательный. — Юр, возьми, — попросил он и вложил ему в ладонь флешку. — Что это? — Последний подарок. — Ты замахал быть таким классным. Он склонился, поцеловал в щёку, огладив пальцами бритый затылок. — Буду болеть за тебя на команднике. — Спасибо. Передавай привет своим. — Передам. Береги себя, счастье. — И ты… — Юр, ну сколько можно ждать?!