Особенный - возлюбленный

Особенный — возлюбленный «Странный» — это первое слово, что приходит на ум Се Ляню при виде переведённого в их класс мальчишки. Немного неряшливый, с коротко остриженными, торчащими во все стороны волосами и широким пластырем на правом глазу — Хуа Чэн выглядит, словно клетчатая заплатка на огромном бежевом покрывале их класса. И изменить это не выходит ни у строгой формы лицея, ни у их классной руководительницы, что каждое утро встречает своего нового ученика с расчёской в руках. Хуа Чэн кажется Се Ляню экзотической бабочкой, и он сам не замечает, как его взгляд то и дело ускользает в сторону нового одноклассника. Несмотря на то, что Хуа Чэну четырнадцать и он переводится из одного класса обычной школы в старший класс лицея, он заявляется на церемонию совсем один, без родителей, или опекунов и громко фыркает, когда староста класса предлагает ему помощь с адаптацией на новом месте. И это оказывается очередным гвоздём в гроб его социальной жизни. Се Лянь не знает, почему, но Хуа Чэн сразу попадает в немилость всех учителей. Он постоянно слышит, как те переговариваются между собой, обсуждая дерзость и наглость мальчишки, но Се Лянь искренне с ними не согласен. Да и как, если Хуа Чэн просто отвечает прямо и открыто на все поставленные вопросы, а если видит ошибку, то так же без заминки об этом сообщает. Разве можно назвать это дерзостью и наглостью? Се Лянь считает, что нет. Но, к сожалению, большая часть класса, кажется, думает так же, как и учителя. И Хуа Чэн в первый же месяц на своём новом месте влипает в череду неприятных инцидентов по причине отчуждённости одноклассников. Сперва Хуа Чэн опаздывает на урок биологии, потому что ему не сообщают, что номер кабинета, в котором будут проходить занятия, изменён. Затем он заявляется в лицей на два часа раньше и всё это время сидит в библиотеке, потому что староста не позвонил ему и не сказал, что учитель заболел и первых двух уроков не будет. И когда обо всём этом узнаёт Се Лянь, он впервые за всю свою жизнь по-настоящему понимает значение фразы «трясёт от гнева». Из-за несправедливости класса по отношению к, в принципе, ни в чём не повинному Хуа Чэну случается первая ссора Се Ляня с Му Цином, как с другом, так и как со старостой класса. Они дуются друг на друга почти неделю, но, несмотря на это, всё-таки вновь мирятся. А Хуа Чэна, наконец-то, оставляют в покое. По крайней мере, так думает Се Лянь. Но всё оказывается куда сложнее, чем ему думается по началу. Даже спустя три месяца Хуа Чэн так и не находит себе друзей в лицее. Он не посещает секции. Часто сидит в библиотеке до самого ее закрытия. И наотрез отказывается общаться с кем-то, если того не требуют занятия. И этим своим поведением вкупе с внешним видом Хуа Чэн продолжает выделяться на фоне класса, что делает его социальную жизнь ещё сложнее. Будучи немного избалованным и наивным Се Лянь сам часто попадает впросак. В прошлом бывало даже заваливал самый простой предмет, потому что путал темы для подготовки. Но, несмотря на все его жизненные фиаско, он никогда не оказывался изгоем класса. Скорее, наоборот. К нему тянулись. Его любили. И если Се Ляню требовалась помощь, то он мог смело о ней попросить и почти тут же получить. Хуа Чэн же оказался его полной противоположностью. Се Лянь вообще не понимает, как это у Хуа Чэна получается. Его форма всегда чистая и выглаженная. Его сумка не увешена раздражающими значками и наклейками. У него безупречная посещаемость и всегда выполнена домашняя работа. Но при всём при этом он по-прежнему оказывается под раздачей у учителей. И вообще кажется дворовым щенком среди своры овчарок, которого вот-вот загрызут насмерть. Се Ляню от одной лишь мысли об этом становится не по себе. Иногда Се Лянь задаётся вопросом, как вообще Хуа Чэн попал в их лицей? Да и ещё перескочил на аж два класса вперёд. Как ни крути, а Хуа Чэн не походил на гения. Человеком он был, конечно, неглупым и очень упрямым, но некоторые предметы ему явно давались с большим трудом, и Се Лянь невольно задумывался, зачем ему всё это вообще нужно? И дело было не только в сложности предметов, но и во внешнем виде и в общении с одноклассниками. В конце концов, хоть их и разделяли всего два года разницы, им было сложно понять друг друга. Взять хотя бы Фэн Синя, друга Се Ляня. Ему было уже семнадцать, и он и дня не может провести без тренировок в футбольном клубе с последующим обжиманием со своей очередной девушкой. Му Цин даже часто шутит по этому поводу, сравнивая Фэн Синя с плейбоем из ситкома для подростков. Настолько он походит на типичного качка, что оказывается по сюжету «тем ещё типчиком». Сам же Се Лянь, хоть и не встречается с девушками, но всегда может поддержать разговор на эту тему. Хуа Чэн же… Хуа Чэн остаётся отчасти ещё ребёнком. Целеустремлённым. Упрямым. Немного ершистым и чуточку милым, но всё же ребёнком. Высокий для своих четырнадцати, Хуа Чэн вообще походит на деревце, выросшее в тени, но из-за всех сил тянущееся к свету. Он не поспевает за учителями и пишет просто отвратительно. Отвечает одноклассникам, часто не подумав: едко и колко. И почти каждым своим выходом к доске заставляет класс смеяться до колик. Что, в прочем, как видит Се Лянь, совершенно не входит в планы Хуа Чэна, стремящегося, наоборот, найти своё достойное место в обществе. И этот смех, наигранный и глумливый, как оказалось позже, приносит боль не только Хуа Чэну, но и Се Ляню тоже. — Непривычно видеть тебя после уроков в классе, — Се Лянь прикрывает за собой широкую дверь. На его губах непроизвольно расцветает счастливая улыбка. Отчего-то так происходит всегда, когда Хуа Чэн попадается ему на глаза. Возможно, причиной тому было отсутствие у Се Ляня младших братьев и сестёр. А может, мальчишка просто симпатизировал ему. В любом случае, видеть Хуа Чэна Се Ляню всякий раз было очень приятно, и сегодняшний вечер не стал для него исключением. — Фух! Душно сегодня, да? — стянув по пути к своей парте толстовку, Се Лянь блаженно выдыхает. Сегодня его занятия в секции слегка затянулись, и теперь ему не терпелось попасть домой и, упав на постель, вытянуться всем телом. Но стоит Се Ляню заметить некую скованность и напряжённость в фигуре Хуа Чэна, как все его мысли тут же растворяются в мягком облаке. — Ты как? — Гэгэ? — Се Лянь почти уверен, что плечи Хуа Чэна вздрогнули и напряглись при звуке его голоса. — Что-то случилось? — снова пробует Се Лянь, но Хуа Чэн по-прежнему остаётся неподвижен. Он почти каменеет в его присутствии, и это тяжестью ложится на вмиг взволнованное сердце Се Ляня. Не глядя, он кидает толстовку на ближайшую парту и медленно, словно подбираясь к раненому животному, подходит к Хуа Чэну. Тот стоит к нему полубоком, но Се Лянь замечает листы A4 в его руках, и этого вполне хватает, чтобы натолкнуть его на определённые мысли. — У меня всё отлично. Гэгэ не о чем волноваться, — выдавливает из себя Хуа Чэн, и Се Ляню почти физически становится больно. Его голос ещё не до конца сломался, и в нём еще время от времени проскальзывают чуть высокие нотки. Но из-за того, что Хуа Чэн пытается его контролировать, слова звучат как-то особенно неправильно. — Гэгэ снова задержался в секции? — он пытается увести разговор в иное русло, отчего Се Лянь лишь сильнее хмурится. Странно, но «гэгэ» Хуа Чэн называет только его одного. Только Се Ляню он не огрызается в ответ и только ему помогает на тестах, в то время как всех остальных ребят в их классе стойко игнорирует. — Кто это сделал? — взгляд Се Ляня останавливается на бумаге в руках Хуа Чэна, которую тот пытается незаметно спрятать. При виде заляпанных чем-то липким страниц Се Лянь чувствует, как в его груди неприятным узлом сворачивается змея. На завтра только двоим ученикам из их класса было поручено подговорить доклад по генетике. И Се Ляню не требовалось быть гением, чтобы понять, что кто-то нарочно испортил работу Хуа Чэна. — Хуа… — Никто, — резко обрывает его на полуслове Хуа Чэн, грубо засовывая испорченный доклад в сумку. Листы с хрустом сминаются, но ему на это уже, откровенно говоря, плевать. — Я сам виноват. Был неаккуратен, — легко отмахивается Хуа Чэн, но от Се Ляня не ускользает горечь в его словах. Хуа Чэн был не из тех, кто мог быть «неаккуратным». Он выполнял все задания чётко и выверено. И он, в отличие от самого Се Ляня, не обладал грацией носорога, что одним своим неловким движением мог снести разом полстеллажа, сбить человека со стремянки и разорвать в клочья плакат на день матери. Потому, хоть многие и считали Се Ляня наивным, в «неаккуратность» Хуа Чэна ему верилось с большим трудом. «Упрямый», — возникает снова в голове Се Ляня, и он тут же ненароком замечает, как Хуа Чэн прячет в глянцевую папку наполовину перепечатанный доклад. Догадка, почему он задержался допоздна, приходит Се Ляню почти молниеносно. — Ты перепечатывал доклад? — он пытается заглянуть в хмурое молчаливое лицо Хуа Чэна, но тот лишь сильнее склоняет голову, пряча глаза за длинной чёлкой. — Почему в библиотеке? У тебя сломался компьютер дома? Се Лянь терпеливо ждёт ответ, параллельно вспоминая, что он вообще знает о починке системных блоков. Как-то раз они с отцом пытались вернуть к жизни старый, давно почивший принтер. Но после того, как они его разобрали и так и не смогли собрать, принтер пришлось отнести за свалку. И хотя мама ещё долго припоминала этот случай на семейных обедах, Се Лянь теперь точно мог сказать, что мастер по принтерам из него был, мягко говоря, так себе. — У меня его нет, — тихо бурчит в ответ Хуа Чэн, и Се Лянь впервые за долгое время не находит слов, чтобы ответить. Хуа Чэн в их классе уже полгода, и за это время учителя уже свыклись с его характером. Он оказался усидчивым, целеустремлённым и весьма неглупым. И хотя Се Лянь по сей день не понимает, почему Хуа Чэн из кожи вон лезет, лишь бы задержаться в старших классах и поскорее закончить школу, он слегка завидует его упрямству. Хуа Чэн и правда весьма способный ученик. Но, несмотря на это, славы среди других старшеклассников это ему отнюдь не приносит. Хуа Чэна до сих пор искренне не любят и, судя по тому, что видит сейчас Се Лянь, продолжают гнобить исподтишка. — Нет, — зачем-то повторяет растерявшейся Се Лянь, и тут ему в голову приходит идея. — Слушай! Тебе же завтра сдавать этот доклад, я прав? — Мгм, — кивает Хуа Чэн, медленно поворачивая голову в сторону старшего. Его глаза смотрят устало и как-то слегка обреченно. — У меня есть принтер и office lens на телефоне, — Се Лянь достаёт из кармана свой смартфон. — Мы может отсканировать текст и сохранить как док. Всё, что нам останется — это проверить на возможные ошибки после распознавания. Это, конечно, займёт какое-то время. Но, согласись, будет куда быстрее, чем перепечатывать всю эту кипу заново, — Се Лянь замирает в ожидании и сам не замечает, как быстро начинает биться его сердце. — И гэгэ не против, если я приду к нему домой? — в голосе Хуа Чэна звучит недоверие, отчего Се Лянь на пару секунд замирает в непонимании. — Не против, — он чуть наклоняет голову набок и, наконец-то, встречается взглядом с Хуа Чэном. — А должен быть? — Нет, — спустя короткую заминку пожимает плечами Хуа Чэн и внезапно улыбается. Уголки его губ тянутся вверх, являя на свет кромку его на удивление ровных зубов, и Се Лянь чувствует, как внутри него взрывается маленькая вселенная. «Смелый» — это слово почти срывается с языка Се Ляня, когда в конце года после получения результатов экзаменов для перехода в последний класс, Хуа Чэн твёрдо, но без явного оскорбления сообщает учителю по информатике, что он некомпетентен и просто не способен научить его чему-то большему, чем тот уже сам знает. На самом деле, Хуа Чэн не так уж и не прав. И это все понимают. Основного учителя по этому предмету в середине года внезапно кладут на операцию. И мужчина, пышущий сейчас яростью на Хуа Чэна, но так и не способный найти, что сказать в ответ, уступал в компетентности своему предшественнику по всем показателям. Все это прекрасно понимали. Но чтобы сказать это ему прямо в лицо… На такое, пожалуй, никто бы никогда не решился. Тишина, повисшая в классе, становится почти невыносимой, и Се Лянь пугается за здоровье учителя, чьё лицо делается почти пугающего фиолетового оттенка — Вон! — орёт тот наконец. И Хуа Чэн, которого колотит от негодования, пулей вылетает из класса. И хотя следом звонит звонок, он не возвращается в класс за вещами. Не появляется в классе Хуа Чэн и на следующий урок. И на последующий. И тогда Се Лянь решается забрать его сумку и, выписав из журнала домашний адрес, предварительно попросив Му Цина и Фэн Синя его не ждать, отправляется прямиком к Хуа Чэну домой. За последние несколько месяцев Се Лянь очень привыкает к Хуа Чэну. После того инцидента с докладом их взаимоотношения значительно теплеют. И хотя они по-прежнему общаются лишь после школы и в библиотеке, Се Ляню искренне нравится проводить время с Хуа Чэном. За месяцы их «дружбы» Се Лянь замечает, что тот не по годам взрослый. Хуа Чэн говорит и думает совсем не как четырнадцатилетний. Пожалуй, он был даже взрослее самого Се Ляня. Взять хотя бы его стремление поскорее закончить школу и переехать в общежитие колледжа. Сам Се Лянь даже представить не мог, как будет жить самостоятельно. С самого рождения и по сей день ему никогда не приходилось думать о том, что приготовить на обед. Он не строил в уме планы, что по приходу домой ему потребуется сделать что-то ещё, кроме домашнего задания. Все обязанности Се Ляня по дому заключались в уборке собственной комнаты и добросовестной учёбе. Большего от него никогда и никто не требовал. Поэтому, когда на его вопрос «Почему ты так стремишься уехать из дома?» Хуа Чэн ответил «Хочу жить самостоятельно», Се Лянь лишь с удивлением посмотрел в ответ. Хуа Чэну было всего четырнадцать. Не шестнадцать, как Се Ляню. Не семнадцать, как Фэн Синю. А всего четырнадцать! Как можно в подобном возрасте так сильно повзрослеть? И уж тем более, желать вырваться из семьи, в которой тебя любят. Разве такое вообще возможно? Оказалось, весьма. Се Лянь понял намерения Хуа Чэна ещё до того, как смог позвонить в звонок и ему открыли дверь маленькой, очень тесной и шумной квартирки. Ему даже не требовалось спрашивать, дома ли Хуа Чэн. Он буквально мог увидеть, что его там нет. Настолько она была мала. — Извините, — это было всё, что смог выдавить из себя в тот момент Се Лянь. Оставив сумку Хуа Чэна на пороге, он уважительно поклонился женщине, внешне не имевшей ничего общего со своим сыном, и спешно отправился домой. «Сильный» — это слово сквозит горечью на языке Се Ляня. Он смотрит на то, как Хуа Чэн бьётся из последних сил, заканчивая вместе с ним выпускной класс, параллельно подрабатывая на полставки, и при виде его измождённого лица — сердце Се Ляня болезненно сжимается. Теперь он уже знает, что родители Хуа Чэна погибли, когда ему было всего семь, и люди, у которых он живёт, были одними из тех, что забирают детей из приюта ради выплат по пособию. Се Ляню хватило лишь одного взгляда на них, чтобы понять: они не любят Хуа Чэна. Впрочем, как и всех остальных детей в их доме. Но от этого в его глазах Хуа Чэн становится ещё более необыкновенным. Ему не дают карманных денег, как Се Ляню. Не возят на выходных на пикник в парк. У Хуа Чэна никто не интересуется о его успехах в школе, и никто не поддерживает в случае неудач. Но, несмотря на всё это, Хуа Чэн остается сильным, стойким и непоколебимым. И Се Лянь всеми силами старается быть таким же. И это, как оказалось, не остаётся незамеченным четой Се. Хуа Чэн начинает быть вхож в их дом по просьбе матери Се Ляня. И не проходит и месяца, как его отсутствие на выходных начинает интересовать родителей куда сильнее, чем дела родного сына. Медленнее к присутствию Хуа Чэна рядом с Се Лянем привыкают только Му Цин с Фэн Синем. Но и это не длится долго. В то время как Му Цин продолжает ворчать по поводу внешнего вида Хуа Чэна, Фэн Синь уже обсуждает с тем последний матч школьной команды по футболу. Лицей Хуа Чэн заканчивает в шестнадцать, и Се Лянь почти спать не может, мучаясь мыслями, поступит ли он в один с ним университет, или сдаст обороты и пойдёт в колледж. На самом деле, всякий, кто видел Хуа Чэна, пожелал бы тому второго. Не потому, что тот не потянул бы высшее учебное заведение, а потому, что просто устал. Два года интенсивной работы и зубрёжки не прошли для него без следа, и Се Лянь был в первых рядах среди тех, кто искренне желал Хуа Чэну долгожданного отдыха. «Милый» — это слово всплывает в голове Се Ляня внезапно, почти неожиданно и так же резко заставляет ахнуть и испугаться собственных чувств. Хуа Чэн живёт через две комнаты от него, в самом конце этажа общежития университета, и Се Лянь видит его на общей кухне почти каждое утро, когда идёт умываться. Но сегодня его вид, расслабленный и одинокий кажется Се Ляню особенно притягательным, и он неумолимо плетётся в сторону Хуа Чэна, завороженный им, как кролик удавом. Закутавшись посильнее в тёплый свитер, он ступает аккуратно, почти крадучись, и едва заметно вздрагивает, когда Хуа Чэн поворачивает на него голову и тепло улыбается. — Гэгэ, ты сегодня рано, — он тянется, словно кот, и Се Ляню хочется натянуть на него один из своих самых больших и пушистых свитеров, лишь бы не видеть его выступающих из-под тонкой водолазки худых лопаток и острых ключиц. Хуа Чэну скоро восемнадцать. Он сильно вытянулся и возмужал, но всё такой же тощий и немного угловатый, как и четыре года назад. И при виде него Се Ляню часто хочется его побаловать. Он даже начинает понимать слова собственной матери, которая ахала и охала всякий раз, как он отказывался в детстве доедать свой ужин. Теперь ему самому было впору вздыхать, когда Хуа Чэн вместо обеда в столовке тратил деньги на материалы для своего очередного проекта. Правда, в такие дни Се Лянь без зазрения совести заказывал доставку пиццы и мясных шариков, которые так любил Хуа Чэн, потому в итоге сильно голодать никому не приходилось. Но желание откормить друга у Се Ляня не исчезало никогда. Теперь они оба на втором курсе. Каждый на своём факультете. И теперь, при взгляде на Хуа Чэна Се Лянь больше не испытывает братских чувств. Ему по-прежнему хочется его поддержать, если удастся, и помочь, но теперь всякий раз, как тот оказывается рядом, Се Ляня буквально магнитом тянет подойти ещё чуть ближе, лишь бы коснуться ненароком его руки, или почувствовать, как тот в задумчивости проводит ладонью по его волосам. И хотя Се Лянь запрещает себе даже думать, что Хуа Чэн для него нечто больше, чем просто друг, он всё же не врёт себе, что уже два года отращивает волосы только ради того, чтобы Хуа Чэн мог лишний раз с ними повозиться. — Я сварил кофе, будешь? — Хуа Чэн почти сползает с заваленного пледами широкого подоконника, но Се Лянь стремится его опередить и по пути почти сбивает стул, чудом не переворачивая кофеварку. — Всё в порядке! В порядке! — суетливо машет руками Се Лянь, и Хуа Чэн вновь возвращается на своё место. Но его взгляд больше не выглядит сонным и задумчивым. На место безмятежной неги в его взор пришла тревога и лёгкое беспокойство, и Се Лянь готов сквозь землю провалиться от смущения. — Тебе долить? — волнение сменяется на лице Хуа Чэна довольной улыбкой, и Се Лянь напоминает себе уже сотый раз, что они только друзья. Друзья и ничего большего. «Хуа Чэн — красивый!», — внутренний голос почти кричит в голове Се Ляня, когда тот видит Хуа Чэна на трибуне, пожимающего руку ректору. Он заканчивает в рядах лучших, но не это делает честь университету. Не его потраченные на учёбу и практику силы и нервы. Не выброшенные на ветер деньги и ухудшившееся зрение. Нет. Это никому не интересно. Что же поистине воодушевляет главу университета — так это уведомление из научно-исследовательского сообщества. Ректор поздравляет Хуа Чэна с получением гранта и места в одном из крупнейших исследовательских центров. Но Се Лянь почти его не слышит. Он смотрит на красивого мужчину в недорогом, но дико красивом чёрном костюме и не может оторвать взгляда. За эти пять лет учебы в университете Се Лянь окончательно осознает, что влюбился. Потонул в своём стремлении быть полезным. Быть нужным. В желании защитить. Приласкать. В стремлении стать поддержкой. И хотя всякий раз, как Се Лянь спешил к расстроенному после очередной неудачи Хуа Чэну, он сам же и оказывался в крепких, сильных руках, что удерживали его от падения. Но этого больше не будет. Этого просто может больше не случиться, если Се Лянь не решится сегодня. Если не соберёт всю свою волю в кулак и не отбросит вечное смущение, Хуа Чэна больше не будет рядом. И пускай это лишь маленькая надежда, но Се Лянь лелеет её глубоко в душе. Мечтает, что Хуа Чэн не оттолкнет. Примет и оставит рядом. Что Се Лянь снова сможет увидеть его с чашкой кофе по утрам с устремленным сонным взглядом куда-то вдаль. Увидеть, как тот самодовольно хихикает над очередной жизненной неприятностью Хэ Сюаня. Как дико скалится в ответ на едкие шуточки Му Цина, отвечая не менее ядовито, но в то же время гениально. Хотел снова иметь возможность прижаться к его боку и зарыться носом в свитер на плече. Хотел… — Гэгэ! — Хуа Чэн спускается по ступеням трибуны, направляясь прямиком к нему, и мысли Се Ляня в тот же миг разбегаются кто куда, словно испуганные выстрелом кошки. На губах Хуа Чэна играет широкая улыбка, и при виде её Се Ляню хочется завыть от переполнявшей его нежности и тоски. — Хуа Чэн, мои поздравления! — он улыбается в ответ открыто и искренне, но сердце от одной лишь мысли, что они видятся, быть может, в последний раз, обливается кровью. — Гэгэ мною гордится? — Хуа Чэн постукивает свёрнутым в свиток уведомлением по плечу и, кажется, не замечает никого вокруг, кроме Се Ляня. — Хуа Чэн, если ты ждёшь от меня похвалы, то зря, — журит его по привычке Се Лянь. — Ты и так знаешь, что молодец. — Эх, — Хуа Чэн театрально вздыхает, но Се Лянь замечает лукавый блеск его тёмных глаз из-за очков и замирает в ожидании. — А я так надеялся, что гэгэ в награду угостит меня ужином. «Ужин», — вторит в голове Се Ляня голос, и в груди его разрастается разочарование. Он всегда угощает Хуа Чэна ужином в награду за его труды. Но сегодня он искренне надеялся на что-то особенное. На что-то большее, чем просто ужин. Но если Хуа Чэн хочет ужин… Что ж… Пусть будет ужин. Се Лянь почти не слушает Хуа Чэна. Он всегда отличный собеседник, но сегодня, как бы ни старался, никак не может сконцентрироваться на их разговоре. Сегодня вообще всё как-то не так, как обычно. Говядина кажется недоваренной, салат слишком пресным, а музыка чересчур скрипучей. — Гэгэ, — голос Хуа Чэна раздаётся совсем рядом, и Се Лянь рассеяно замечает, как тот касается своими пальцами его руки, заставляя вернуться в реальность. — Что-то случилось? — в его голосе отчётливо звучит тревога, и Се Ляню становится ещё противнее от самого себя. Не в силах сказать ничего вразумительного в ответ, он лишь качает головой и неловко улыбается. — Гэгэ же знает, что может рассказать мне всё? Се Лянь шумно сглатывает и почти кривится в лице от вставшего поперёк горла кома. Всё? Разве может он рассказать всё? Или спросить, что так отчаянно желает узнать? Неужели он и правда может? — Хуа Чэн, — начинает Се Лянь и тут же чувствует, что нет. Не может: ни спросить о взаимности, ни рассказать о своей влюбленности, ни предложить встречаться. Молчание опускается на их столик необъятным шаром. Музыка всё так же раздражающе звучит на фоне, но она становится приглушённой. Словно звучащая сквозь толщу воды, она давит на Се Ляня, заставляя нервничать ещё сильнее. Хуа Чэн в ответ тоже лишь хмурится и молчит. Он сканирует его своим тёмным взглядом и, если бы не линзы, Се Лянь бы давно стянул с него очки, лишь бы тот не видел, как его лицо заливает краской. Он даже немного жалеет, что уговорил Хуа Чэна время от времени носить линзы. Глупость была с его стороны. Впрочем, может, как и всё остальное? Ужин заканчивается в тишине и Хуа Чэн, не дожидаясь, пока Се Лянь с ним попрощается, берёт его за руку и тянет за собой в ночь. Улицы города освещают лишь фонари и свет в одиноких окнах. Прохожие, разморенные тёплым летним воздухом, неспеша прогуливаются туда-сюда, и на узком тротуаре почти нет места, но Хуа Чэн ловко лавирует между ними, ведя за собой, как ледокол. Потому Се Лянь даже не задумывается о том, как они выглядят со стороны. Все его мысли в одночасье концентрируются на их сцепленных вместе руках, а всё остальное остаётся далеко на задворках сознания. Се Лянь понятия не имеет, куда они идут. Ему кажется, что проходит, по крайней мере, полчаса, прежде чем Хуа Чэн останавливается возле старого пятиэтажного дома, каким-то чудом затесавшимся среди обшитых щитами административных комплексов. — Гэгэ, — шумно выдыхает Хуа Чэн. Дыхание его сбито, то ли от волнения, то ли от быстрого шага. Се Лянь все же надеется на первое. По крайней мере, он сам почти захлёбывается от переполнявшего его мучительного ожидания. — Да, Хуа Чэн, — Се Лянь переминается с ноги на ногу и невольно подаётся вперёд, жадно ловя каждый мимолётный блик на лице Хуа Чэна. — Гэгэ, я, — предпринимает новую попытку Хуа Чэн, но тут же запинается и шумно сглатывает, отчего Се Лянь с восторгом чувствует, как в животе его роем поднимаются бабочки. Он не знает наверняка, но неким седьмым чувством понимает, что Хуа Чэн хочет сказать ему что-то очень важное. Что-то, что непременно заставит бедное сердце Се Ляня восторженно биться от счастья. — Я тут подумал, что, возможно… гэгэ не захочет возвращаться домой. И… в общем, согласно договору, мне теперь оплачивают квартиру. И я хотел… — Хуа Чэн говорит отрывисто и косноязычно. За время их общения Се Лянь третий раз видит нечто подобное. Впервые это случилось, когда Хуа Чэн просил его стать ему другом. Во второй раз он просил составить ему компанию в поездке на могилу его родителей после окончания школы. И вот, наступил третий раз. — Ты хочешь, чтобы мы делили жильё? — восторг в груди Се Ляня начинает медленно угасать, принося лёгкое разочарование. На самом деле, это было просто замечательно! Жить с Хуа Чэном в одной квартире. Проводить вместе вечера. Вместе ужинать и, возможно, проводить выходные. Но почему-то теперь даже этого ему казалось мало. — Мгм, — Хуа Чэн кивает, но от Се Ляня не ускользает боль, проскользнувшая по его лицу. Между бровей Хуа Чэна, острых и тонких, пролегает морщинка, и Се Лянь не выдерживает: — Это же не всё, что ты хочешь мне сказать. Ведь так? Хуа Чэн поднимает на него взгляд, и Се Лянь чувствует, что обратной дороги для него больше нет. Сейчас или никогда! — Хуа Чэн, — он выпутывает пальцы из покрытой холодным потом ладони Хуа Чэна и тянется обеими руками к его лицу. — Хуа Чэн, я… очень хочу с тобой жить! — выпаливает Се Лянь на одном дыхании. — Ты очень дорог мне. — Ты тоже для меня, гэгэ. — Нет, Хуа Чэн, — мотает головой Се Лянь, да так резко, что волосы хлестко бьют по шее. — Нет. Ты не понял, — с тихим вздохом Се Лянь отводит короткие пряди Хуа Чэна назад, ласково, почти с благоговейной нежностью проводя кончиками пальцев по его вискам. — Ты для меня самый важный человек на свете, — Се Лянь чувствует, как ком встаёт в горле, и становится тяжело дышать. — Ты очень-очень нужен мне. И, если ты хочешь… — Хочу, — срывается Хуа Чэн. Его ладони накрывают ладони Се Ляня и тянут на себя, заставляя обнять, прижаться грудью, и, когда между их лицами остается всего пара сантиметров, тихо шепчет: — Хочу, чтобы Гэгэ всегда был рядом со мной. — Всегда? — на выдохе шепчет Се Лянь, поочередно заглядывая в каждый глаз Хуа Чэна, словно боясь увидеть там насмешку. — Всегда, — лицо Хуа Чэна болезненно кривится, и Се Лянь, не в силах больше терпеть этой горько-сладкой муки, ласково притягивает его к себе, вжимаясь своими губами в его чуть обветренные, но такие горячие губы. Поцелуй выходит слишком спешный и сухой. В нём нет никакой техники, лишь дрожащее прикосновение губ и горячее, опаляющее кожу дыхание. — Всегда, — вторит ему Хуа Чэн и прижимает к себе крепко-крепко. Их сердца бьются в груди, как заключенные в клетку перепуганные птицы, и теперь-то Се Лянь знает, что Хуа Чэн — самый особенный для него человек на свете. «Особенный». «Возлюбленный».