Тень четверых

Утро следующего дня после того, как девицы с портрета потеряли всю свою таинственность и силу, Даниэла снова провела на улице. Ненадолго выглянуло солнце, обманув и ее, и воробьев, решивших погреться; в итоге во влажной и свежей холодной серости ранней весны Даниэла смотрела, как птицы носятся по внутреннему двору замка. Возмущенно перекликаясь и вертя головами, они прыгали с ветку на ветку — а потом, чтобы перелететь к своему гнезду под крышей, бросались с ветвей и взлетали спустя мгновение или другое. Так Даниэла себя чувствовала. Как птица, сбросившаяся, но еще не раскрывшая крылья, обласканные и пронизанные встречным ветром. И она знала, что Альсина чувствовала себя так же. В конечном итоге воробьи — как и вороны и соколы, например, — возвращаются домой, к сухим и колючим веткам, каким-то мистическим образом превращенным в уютное гнездо. Даниэла смотрела на место под крышей, куда птицы слетались, пока ей не захотелось прыгать на месте от холода — только тогда, вздрогнув и запахнув пальто, она забежала в теплую столовую. Когда за ней закрылись двери, ей показалось, что она слышала шелест перьев. Предстояло переделать уйму дел: исследовать весь замок и запомнить, что и где находится, познакомиться со всем персоналом, от горничных до водителя, разузнать побольше о деревне, об истории рода — и, конечно, пристать к матери с просьбой об уроках рисования. Даниэле казалось, что все это займет ее на долгое время, не позволив без интереса провести ни минуты. На деле ее энтузиазма хватило ровно на три дня. Замок, при всех его размерах, оказался однообразным, половина его вообще была заброшенной: ее поддерживали по необходимому минимуму, и коридоры и залы представляли собой пустынные, пыльные и темные помещения без жизни. Только один раз Даниэла набрела на какой-то будто зеркальный холл, в котором странно преломлялось пространство, меняя пол на потолок, и играла музыка патефона. Патефон так и не нашелся, а на следующий день не нашелся и сам холл, и Даниэла решила, что с замком покончено: основная его часть быстро наскучила, а спускаться в подземелья не хотелось. Работники замка же продолжали Даниэлу сторониться. Она пожаловалась на это за ужином, на что Альсина обворожительно улыбнулась, подливая ей первый (и последний на вечер) бокал Sanguis Virginis, и сказала, что некоторые неприятные слухи лучше не опровергать из практических соображений. «Ко всему, — добавила она на немецком, — учитывая наш маленький план, будет лучше, если они будут нас бояться и не приближаться к нам лишний раз. Это ненадолго, поверь мне». В «маленьком плане» Альсины декорациями стал фамильный замок, прилегающая деревня и ближайший город, и все сами того не зная обязались четко исполнять свои роли (и нести суровое наказание за самодеятельность). Даниэла не знала, на сколько это все затянется, но «это ненадолго» Альсины вызывало доверие Даниэле полагалось ждать. Она ждала. В столовой она разговаривала с матерью на немецком, правда, его не хватало на многое: со стороны казалось, что между ними растянулась холодная пропасть. На деле все разговоры, теплые и неспешные, звучали в студии Альсины: большой, обшитой деревом и наполненной светом сквозь стеклянный потолок. Лениво и негромко перекатывались шестеренки огромных часов, тихо скрипел графит на бумаге — все это успокаивало, хотя сама Альсина скорее раззадоривала. Учитель из нее вышел вспыльчивый и нетерпеливый, Даниэла в ответ кривлялась и отшучивалась, чем умудрялась быстро мать развеселить. Процесс шел медленно, даже слишком, но значение имело только то, что Альсина в этой комнате была совсем не такой, как за ее стенами. Только раз она не пришла туда, когда Даниэла просила. Тогда она приехала из Брашова злой, как первая весенняя гроза, хлопнула дверью так, что молодой водитель чуть подпрыгнул и ненавязчиво наклонился оценивать масштаб ущерба, и стремительно ушла. «Прости, дорогая, — кинула она напоследок, ничуть не озаботившись, — но сейчас я хочу только оторвать твоим сестрицам головы. Обеим». Даниэле только и осталось недоуменно переглянуться с водителем, пожать плечами и вернуться в замок. Тот день она снова провела в библиотеке, читая, слоняясь без дела и придумывая имена цветам в комнате. И вот так события всего одной недели определили целый месяц. Тягучий, сонный, медленно наполняющийся солнечным светом и пением птиц; Даниэла ждала, потому что ей полагалось ждать; она скучала большую часть времени. Вечера она проводила с матерью, пытаясь рисовать или разговаривая с ней — точнее, по большей части выслушивая истории, которые Бэле с Кассандрой были не знакомы; у Альсины горели глаза, как при встрече друга, которого она не видела очень, очень много лет. В свою комнату Даниэла уходила, укутанная в теплый шлейф объятия, а утром, будто по давней привычке, неряшливо целовала Альсину в щеку почти на манер французского приветствия. Свободная часть дня проходила за утомительными уроками немецкого с немного ворчливой женщиной или в библиотеке, в компании Стефана, Йоаны, Давида, Флорики, конечно же, и еще какого-то фикуса, про которого Даниэла каждый раз забывала. Тот от обиды немного подвял. А еще был Роберт. Роберт не был фикусом, ховеей, папоротником или даже хлорофитумом; Роберт был мужчиной. В первую встречу хмурым днем, сделавшимся еще мрачнее из-за настроения Альсины, Даниэла отметила только, что Роб был не столько красив, сколько по-живому симпатичен. Он был приятной компанией в поездках, и иногда их взгляды встречались в зеркале заднего вида; подружились они сильно позже, когда Альсина зашла в банк и разрешила Даниэле остаться в машине. Роб тогда сразу признался, что он бездельник, шалопай и балагур, после чего начал активно упрашивать Даниэлу не говорить об этом матери — чтобы его не уволили; это почему-то казалось очень смешным. Потом, когда шалопай аккуратно и уверенно вел машину обратно в замок, Даниэла вдруг поняла, что не хотела бы, чтобы Альсина об этой дружбе знала. В конечном итоге, Даниэла решила честно ответить на прямой вопрос, если такой будет задан, а до тех пор не поднимать не такую уж важную тему лишний раз. Кратчайший путь до гаража она нашла уже на следующий день, часы работы Робы выучила за два. Он рассказывал, что в свои двадцать четыре сменил с десяток работ и теперь даже не надеялся, что на какой-то продержится долго; возле замка он появлялся неизменно вовремя, свежим, гладко выбритым и в идеально выглаженном костюме. У него всегда находилась какая-то забавная история, которой графская дочь могла только позавидовать, и он как-то ненавязчиво располагал тем, что он старше — Даниэла даже почти не вспоминала про Кассандру и Бэлу. Он спросил о них апрельским днем, когда от снега уже совсем ничего не осталось, и, не глядя на еще голые деревья, можно было подумать о лете. Твидовый пиджак лежал на мощных плечах Роба, пока тот рассматривал свои карты, Даниэла натягивала рукава свитера на руки, чтобы укрыть пальцы. Она проигрывала, хотя была уверена, что уяснила правила игры. На столике ждал своего часа символический выигрыш. — Ты скучаешь по ним, — не то спросил, не то просто заметил Роб, не поднимая темно-зеленых глаз от карт. Он немного щурился на солнце, хотя кучерявые каштановые волосы вроде бы защищали от неприятного света. За его спиной навевал холод гараж с распахнутыми воротами: в искусственных сумерках машины дремали, и Даниэла уже не могла представить их без Роба и наоборот. — Очень, — тихо ответила она, подумав. Никто, конечно же, не знал, из-за чего Кассандра с Бэлой уехали, но все заметили, что кого-то не хватало. «Не хватало», на взгляд Даниэлы, было бы слишком сухим и плоским выражением. Без Бэлы замок промерзал изнутри, сколько бы каминов в нем ни было, а без Кассандры его сковывала безжизненная тишина, поглощающая любое веселье. Замок тоскливо скулил сквозняками, едва походил на самого себя и ждал, как ждала и Даниэла. Ощущение массивного незримого крыла матери за спиной не покидало ее ни на минуту, но оно всего-то давало опору и иногда отвлекало, а не совсем укрывало от неприятных чувств. — Иногда люди не рядом, но они с тобой, — сказала Даниэла, глядя на свои карты и не видя их. — Они — не со мной. — Семьи, — пожал плечами Роб. — Хлебом не корми — дай пере… Поссориться, я хотел сказать. Но они всегда сходятся обратно. Почему-то. Твои точно вернутся. — Я знаю. — И Даниэла правда знала: если Альсина обещала, то иначе случиться не могло. И она хотела бы добавить что-то еще, возразить, объяснить, почему от упоминания сестер у Даниэлы тянуло в груди, но нужные слова не находились. Да и как они могли найтись? Бэла, живая, из плоти и крови, была старшей сестрой Даниэлы только в фантазиях, и это было бы куда проще принять за безумие, чем за правду. Кассандра так вообще казалась миражом: она существовала где-то далеко, в одном только эфемерном мире рассказов и фотографий, и Даниэла иногда стеснялась говорить о ней вслух — о человеке, чьи объятия хорошо помнила. И это, конечно, нельзя было озвучивать. Нельзя сказать, что Даниэла несмотря ни на что с трудом верила в существование своих сестер и поэтому как ненормальная только и думала о новой встрече с ними. Хоть с одной из них. Может, вдруг поняла Даниэла, она не очень-то верила в саму семью и свою принадлежность к ней. А верить ей нестерпимо хотелось. Ее блуждающий пространный взгляд споткнулся об Роберта, не сводящего с нее добрых, несмотря на прищур, глаз. Даниэла подумала, что ему вообще шел этот прищур, — из-за смугловатой кожи можно было подумать, что Роб круглый год умудрялся где-то найти солнце, — и что с щетиной он был бы совсем красивым, и что он понял бы. Фраза «Госпожа Димитреску», даже шутливая, из его уст существенно изменила бы дело. Но Даниэла только поджала губы и с улыбкой сдала карту. — Ой-ой, — брякнул Роб. А потом подскочил и загородил собой Даниэлу и столик, развеяв приятную иллюзию собственного близкого проигрыша. Даниэла не оборачиваясь собрала карты и поднялась. От крыла замка сквозь обманчиво-солнечную прохладу к ним приближалась горничная. — Так вот, про транс… цен… дентность романтизма в античности, — проговорил Роберт с умным лицом, — я считаю, что это — основная причина распада империи… Даниэла прыснула. — Да. Трансцендированный романтизм может разрушить и не такое. — Госпожа Димитреску! — взволнованно выпалила горничная, которая напоминала Даниэле двух других. — Графиня зовет. Ее взгляд бился в конвульсиях, а тело готово было в любой момент сорваться и побежать обратно. Так выглядели люди, которые верили больше в сказки про вампиров, чем в самих вампиров; Даниэла уже почти привыкла к таким перекошенным лицам. Она незаметно, за спиной, передала Робу колоду. — Будем считать, что вы победили в нашей дискуссии, — важно проговорил тот. — Кстати, не забудьте свои вещи. И он суетливо сгреб всю мелочь в ладонь, чтобы отдать Даниэле. Рука его была теплая, хоть и грубоватая, и он, конечно, бессовестно лукавил. — Госпожа Димитреску, — повторила горничная жалобно и тут же дернулась в страхе. Сделала еще одно усилие: — Пожалуйста, это серьезно. Там кто-то приехал, и графиня срочно хочет вас видеть. Вот тогда Даниэла обеспокоенно нахмурилась и, только переглянувшись с Робертом на прощание, зашагала за суетливой женщиной, чье имя также напоминало два других. Согретые коридоры замка после свежести улицы показались особенно приветливыми, но Даниэла, глядя на спутницу, думала только о том, что могло случиться. Домработница, даже если бы она оказалась новенькой и несведующей, не посмела бы назвать Бэлу и Кассандру «кем-то», так что встретить сестер Даниэла даже не надеялась. Впрочем, может, мать решила устроить сюрприз? Любая эмоция становится сильнее, если она внезапна. Но, стоило только завернуть за угол и войти в холл, все мысли разбились, как звонко разлетелся из-под каблука по плитке стук. — А, моя дорогая, — беззаботно и обворожительно улыбнулась Альсина, приглашая к себе движением руки. — Подойди, представлю тебе наших гостей. Напротив графини Димитреску стояли двое: мужчина в германской офицерской форме и женщина; оба смотрели на Даниэлу, а взгляд Даниэлы в панике метался, не зная, за кого зацепиться. Ее внимание ненадолго задержал мужчина; он выглядел чудовищно уставшим, лицо, как будто изуродованное каким-то шрамом (которого не было), очень неохотно отзывалось на попытку изобразить дружелюбие. Под взглядом бесцветных глаз незнакомца сделалось очень неуютно, и холл — хорошо знакомый — утонул в тени этого взгляда и сделался отталкивающим. Незнакомка улыбнулась, и это все изменило. — Das ist Herr Waldvogel und das ist Frau Waldvogel, — сладко проговорила Альсина. — Они приехали по поручению… друга семьи. Немец чуть склонил голову и аккуратно пожал протянутую руку, и только потом заговорила г-жа Вальдфогель: — Приятно познакомиться, госпожа Димитреску. И она стрельнула взглядом в Альсину, у которой чуть дернулись вверх уголки губ. Даниэла едва не нахмурилась, но сдержалась. Вальдфогель была образцовой немкой чуть младше тридцати лет на вид: ее голубые глаза лучились нежностью настоящей «фрау», сдержанная улыбка не сходила с тонких губ на вытянутом лице, разве что волосы у красавицы были каштановыми, а не «золотистыми», как полагалось. Как ни странно, только при виде этой женщины с ее тонкой фарфоровой красотой Даниэла осознала, что происходило. В ее дом приехали немцы. Немцы приехали в ее богатый дом в разгар войны. Альсину, казалось, это нисколько не волновало и не расстраивало. Цель неожиданного визита она объяснила на немецком; Даниэла понимала и взволнованно придумывала ответ заранее. «Господин Раске, о котором я рассказывала, — Даниэла слышала эту фамилию впервые, — хотел передать нам послание, и он предложил своим товарищам привезти его в знак большого к нам уважения». — Что я и намереваюсь сделать, чтобы не задерживать вас больше необходимого, — подхватил Вальдфогель и протянул Альсине запечатанный конверт. Орел на груди офицера стал свидетелем не очень-то торжественного вручения письма, но Даниэла не могла перестать ждать двух ударов грома. — Гауптштурмфюрер будет ждет вашего ответа как можно скорее. — Я понимаю, — кивнула Альсина. — Более того, я догадываюсь, что обнаружу в письме. Тем не менее, я не могу отпустить вас просто так, это противоречит всяким законам гостеприимства. Почему бы вам не отобедать с нами? Дорога может быть изматывающей… Г-жа Вальдфогель хотела что-то ответить, но вовремя остановила себя. «И хорошо», — тут же решила Даниэла, глядя на свою мать, обворожительную до сюрреалистичности; перед ней стоял офицер Вермахта, и она улыбалась ему, переглядывалась с его женой, и Даниэла не могла разгадать, что происходит: неизвестность свербила, потряхивала, беззвучно измывалась. Даниэла уставилась на офицера, ровно как и его жена; несмотря ни на что он не пугал так, как эта Вальдфогель с ее озорной улыбкой, посланной Даниэле в ответ на короткий непонимающий взгляд — а еще он, единственный мужчина в компании трех женщин, вел себя сдержанно и уважительно. Он был немного приятнее жены, но Даниэла хотела, чтобы убрались оба. Убрались и унесли обратно все, что приволокли с собой: гнетущее беспокойство и напоминание, что творится в большом мире. — Что же, вы правы. Мы можем ненадолго задержаться, благодарим. Даниэла чуть не фыркнула. Ей захотелось добраться до календаря и перечеркнуть этот день красным. Было четвертое апреля 1944 года.