Тень четверых

— Я схожу с ума, мама? Альсина глубоко затянулась, распаляя крохотный огонек сигареты, и чуть погодя выдохнула. Сквозняк радостно подхватил дым и, кружа, унес его на улицу через открытое окно; было тепло, но Даниэла вцепилась в одеяло на своих плечах. — Кто не безумен? — наконец сказала Альсина и потушила сигарету. — У всего есть логика. Нам лишь нужно понять логику того, что с тобой происходит. — Логику, — дрожащим голосом повторила Даниэла. — Логику… Я даже думать не хочу об этом. Никакой логики они не нашли бы, Даниэла знала это наверняка. Не могло столько ужаса вызвать то, что поддается осмыслению. Она попыталась вспомнить Бэлу, зацепиться мыслью за ее образ — но воспоминания о ней рассыпались, не позволяя ухватить себя; вроде бы она плохо выглядела, вроде бы говорила что-то важное. Даниэла могла повторить ее слова до последней буквы, но не соотнести их с тем, что должна чувствовать. Она помнила, как проснулась. А потом — как в комнате возникла ее мать; уткнувшись в ее плечо, Даниэла молчала и дрожала, пока строгие команды разносились над ее ухом, собирая общий переполох в нечто стройное и последовательное. Теперь Даниэла сидела в постели, и от Альсины, стоящей у окна, ее отделяло почтительное расстояние. В комнату заглянула экономка; она поставила на кровать переносной столик с едой и торопливо вышла, чтобы не задерживать разговор надолго. От пузатого чайника веяло ароматом кофе; рядом стояли две чашки, тарелка с бутербродами и еще одна — с пирожными в сахарной пудре, напоминающей о недавней зиме. Заглянув под поля тарелки, Даниэла обнаружила свои любимые конфеты. На нормальный завтрак этот натюрморт походил слабо — куда меньше, чем на набор после дурного сна. Так Альсина и сказала всем, кто из беспокойства (или любопытства) заглянул в комнату Даниэлы: что той приснился кошмар. Только Даниэла не спала, и она знала это. — Ты сказала, что он боялся Бэлу, — напомнила Альсина, когда за экономкой закрылась дверь. — Меня он тоже боится? Даниэла кивнула. Есть ей совершенно не хотелось, и она, не двигаясь, смотрела, как из кривого носа чайничка выходит пар. Черный человек боялся Альсину, и Бэлу, и Кассандру тоже, — слишком уж благоразумно для мертвеца. Даниэла могла не опасаться того, что он вернется, пока Альсина была рядом. Просто она не знала, стоило ли ей опасаться еще и Альсины. — Жаль, — сказала та. — С каким удовольствием я бы с ним встретилась… И применила свои способности, защищая своих любимых, а не калеча. — Ты про Бэлу? — Про нее — в первую очередь. Даниэла криво, горько улыбнулась. Она помнила, каково было засыпать в руках старшей сестры, спокойной и ласковой; любому, кто обидел бы Бэлу, она желала только худшего, со всей фантазией. Но не в этот раз. Бэла бросила сестру под утро, не сказав ни слова. И поэтому Даниэла тихо ответила: — Она выжила. — Но не пережила, насколько я могу судить. — Альсина вздохнула. — Послушай, то, что между нами случилось, — это несчастный случай. Я виновна, и я признаю это: но я не навредила бы ей намеренно. Как и тебе, и Кассандре. Я не жду прощения или поддержки, тем не менее. Займи сторону Бэлы, если угодно. Но я уверяю тебя, что ничего подобного больше не произойдет ни с тобой, ни с твоими сестрами. Даниэла смотрела на стул, на котором раньше висело пальто Бэлы; пальто, которое сестра носила, как броню. Может, ее и не было вовсе — той, кого Даниэла представляла, думая о семье и доме. Может, Бэла всегда была такой, какой она явилась прошлым вечером: выглядящей как хладнокровная убийца, оставляющая после себя растерзанные тела со вскрытыми глодками, — хотя теперь в это верилось с трудом. А может, Бэла мучилась и нуждалась в помощи, сама того не зная. Может. Но Даниэле было всего девятнадцать, и она сходила с ума, — не ей играть в справедливость. Потому она вздохнула и, выдавив горькую улыбку, сказала: — Я знаю. Альсина улыбнулась; с утра она еще не успела нанести макияж, и ее губы еще не тронула помада привычного холодного оттенка. Домашний халат ее был красным, как глинтвейн, и Альсина приподняла его полы, присаживаясь на край кровати. Даниэла почувствовала, как мягкий матрас с пушистым одеялом прогнулся под ними обеими, принимая удобную форму. — Итак, твой… гость, — сказала Альсина, разливая ароматный кофе по чашкам. — Я не сомневаюсь, что мы с ним справимся. Но мне интересно, правда, почему он считает, что ему можно не бояться тебя? Даниэла нахмурилась. — Потому что я ничего ему не сделаю, — проворчала она, чувствуя подкатившую к горлу горечь. Ее тон, капризный и слезливый, выразил совсем не то, что должен был. — Я даже не знаю, реальный ли он! Альсина невозмутимо сделала глоток своего кофе. Никуда не торопясь, она щелкнула чашкой о блюдце и заговорила только тогда, как пауза стала совсем тяжелой и необъятной: — Ты видишь, слышишь и… чувствуешь его присутствие и, по всей видимости, испытываешь из-за него эмоции. Для меня этого достаточно, чтобы относиться к нему серьезно. Ко всему, он боится меня и твою сестру — значит, на него можно как-то оказать воздействие… — Да ничерта я не могу! — Даниэла. — Альсина посмотрела на нее очень серьезно. — Ты же не думаешь, что твои способности отличаются от тех, что у Бэлы, Кассандры? В вас троих течет моя кровь, и вы прошли одно и то же обращение. Если он боится твоих сестер по какой-то причине, по той же должен бояться и тебя. Нам всего лишь нужно понять, что это за причина. В утреннем мутном свете Бэла бесшумно поднялась и накинула свое черное угловатое пальто, резким движением одернула воротник, чтобы освобожденные волосы хлестнули по грубой ткани, — так Даниэла себе это представила. Представила, как высокая и мрачная Бэла стоит там, у выхода из темной комнаты, и напоследок оглядывается на спящую; и в глазах ее холодно блестит готовность сделать все, на что Даниэла никогда не решилась бы. Она подняла свою чашку, и горьковатый кофе обжег горло, унося с собой желание высказать все матери. Чуть погодя Даниэла осознала, что сама не хотела бы услышать то, что ляпнула бы. Вместо этого она тихо, но с нажимом проговорила: — Почему ты не объяснила, что происходит? С твоей этой Вальдфогель, с Раске, с Бэлой… Если я вся такая способная, почему ты мне так не доверяешь? — Не доверяю? — удивилась Альсина вполне искренне, или так только показалось. — Нет, я нисколько в тебе не сомневаюсь. В конце концов, благодаря тебе Бэла ночевала дома. Я знаю, что ты можешь вынести многое, Даниэла. Но если ты можешь, это не значит, что ты должна. Между делом Альсина протянула руку и пододвинула одну из любимых конфет Даниэлы к себе. Даниэла раздраженно проследила за этим движением, желая только услышать наконец окончание фразы. — Бэла, растеряв по дороге сюда всю свою порядочность, в общих чертах верно описала, чего хочет Раске. И что? Я не вижу ни бешеного энтузиазма, ни хоть какой-нибудь радости. — А что, есть повод танцевать чардаш? — Есть. Множество. И ты прекрасно их видела бы, если б не эта новость. — Альсина вздохнула и попыталась успокоиться. — Я вполне могу решить этот вопрос сама, не втягивая тебя. Все под контролем. Все, чего я хотела — уберечь тебя от лишних переживаний, потому что это невероятно тяжело, Даниэла, — видеть свое дитя несчастным, особенно после всего случившегося. Она тут же пожалела о сказанном. Даниэла спряталась за чашкой кофе, делая еще один глоток, и посмотрела на мать из своего укрытия. И почему ей было так важно казаться неуязвимой? Ей и Бэле, двум гордячкам, — Кассандра в своем этом стремлении была вполне честна: мало что могло ее по-настоящему задеть. Альсина Димитреску не хотела быть человеком — она хотела быть высшей силой, способной защитить своих отпрысков от всего. Даниэла поставила чашку на место и умыкнула конфету себе, а потом продолжила свою мысль. Ее матери была невыносима боль за тех, кого она любила, и поэтому она стремилась все контролировать и защищать этих любимых от них самих и от того, что они могли чувствовать. «Бэла же, — Даниэла хотела, но не смогла остановиться, — хочет избавиться от всего, что ей дорого, из тех же соображений». Поэтому она была холодна. Поэтому приходила в замок. А через секунду она уже не знала причину визитов своей сестрицы. И пока ответ не вернулся, она, быстро перебрав несколько идей, призналась Альсине: — Я хотела зайти к тебе и поговорить. После ссоры. Она подумала, что мать все равно «видела ее несчастной», но решила, что не стоило произносить это вслух. Даниэле было всего девятнадцать, и она сходила с ума — но не настолько, чтобы учить взрослую женщину жизни. Особенно — эту. Даниэла торопливо развернула обертку своей конфеты, опасливо глядя на те, что умыкнула Альсина, и на ту несчастную тройню, что осталась. Тяжелая артиллерия была необходима. — Я была бы рада, — кивнула Альсина и вернулась к своему кофе. — Но я тоже была девятнадцатилетней девочкой когда-то и еще помню, что иногда нужно просто дать время. Даниэла наклонила голову плечу и чуть сощурилась. «Когда-то — это насколько давно?» Нелегко быть дочерью бессмертного вампира… — Так значит, бояться нечего? В смысле, этот граупшто-то-там Раске и его компания — это не… не конец света, да? Прозвучало это слишком легкомысленно, но Даниэла не успела исправиться — Альсина утянула к себе еще одну конфетку, и остались всего две. Она не ела их, но присваивала. — Разумеется, нет. То, что случилось с Бухарестом, привнесло некоторую сложность, но и сыграло нам на руку. — Заметив недоверчивый взгляд Даниэлы, Альсина допила кофе и принялась объяснять: — Видишь ли, Антонеску и его союзнички давно уже не так уверены в своей победе, и этот обстрел — не меньший удар по их самолюбию, чем то злополучное письмо — по моему. Кроме того, им действительно есть, чего бояться, и это сделает их решительнее относительно нас и нашего замка. Но я старше Антонеску и Раске вместе взятых и, подозреваю, у меня лучше образование, и род Димитреску, между прочим, помимо виноделия еще славится воеводами… В общем, обхитрить меня им не удастся, можешь быть уверена. И у нас есть время подготовиться. Она отвела взгляд в сторону и саркастично ухмыльнулась, и Даниэла уже заранее знала, о ком ее мать заговорит: — Вальдфогели должны были разузнать о нас так много, как только могли, но им пришлось спешно уезжать. — Да, это определенно плюс, — не удержалась Даниэла и услышала смешок. — Ужасное событие, как ни крути, — заметила Альсина. — Бухарест — своенравный город, но он не заслужил того, что с ним случилось. И он мне близок, как бы сентиментально это ни звучало. Но если даже в бомбежке гражданских мы можем найти какую-то пользу, из присутствия наших высокопоставленных друзей мы точно извлечем выгоду. — И ты уже знаешь, как? — У меня есть несколько идей. — Пауза. — Мы можем обсудить их, если хочешь и если твой погибший… знакомый может подождать. Даниэла вздрогнула, а потом нахмурилась, глядя, как холеная рука Альсины утянула предпоследнюю конфету. Вспыхнувшая было эмоция мгновенно потухла, и Даниэла ответила совершенно спокойно: — Расскажешь, когда решишь. Все равно я вряд ли что-то смогу посоветовать. Она решила избавиться от остатков кофе в своей чашке, надеясь, что вместе с ним уйдет и неловкость. Даниэла вспоминала, как скандалила и злилась из-за того, что ее держали в неведении — и вот, теперь она отказывалась от возможности быть в курсе всех событий. Теперь она это неведение выбирала. Это казалось логичным теперь, и Даниэла не имела ничего против сухой логики, если та поддерживала чувства. — Так что теперь? — Теперь, насколько я понимаю, мы обе приведем себя в порядок и спустимся нормально позавтракать. — Я не про это, — насупилась Даниэла, на что Альсина снисходительно усмехнулась. — Я знаю. Но это — первая ступень моего плана. Твоя мутация, твой вампиризм, если пожелаешь, — пора тебе научиться использовать его возможности. Вся проблема — только в том, что ты не осознаешь свою силу. «Силу», — мысленно повторила Даниэла, примеряясь. Ей нравилось, как это звучало. — Твой страх понятен, — продолжала Альсина вкрадчиво и участливо. — Я тоже боялась бы. Обдумай вот что: если вдруг — вдруг! — он снова появится и ты не сможешь убежать, эта сила все равно найдет выход. Ты удивишься тому, на что способна. Впрочем, я не думаю, что он рискнет. Я рядом. — В прошлый раз это его не остановило. — В прошлый раз я не знала, в чем дело. Даниэла хотела что-нибудь ответить, но дернулась и сцапала последнюю конфету, когда Альсина потянулась к ней. Та засмеялась и покачала головой, а потом отставила столик на прикроватную тумбочку. Она держала его одной рукой за край — обычной женщине такое было бы не под силу, но не Альсине. Даниэла, стыдливо краснея, опустила взгляд на свои ладони и подумала, что такая же сила, вероятно, скрывалась и под ее полупрозрачной кожей. Все лучше, чем признаваться самой себе в том, как с ней играли. — Ладно, я поняла, — неохотно согласилась Даниэла. — Мне нужно быть большой девочкой, иначе ничего не будет работать. И ты в любом случае меня защитишь. Только… тебе обязательно уходить прямо сейчас? Альсина молча подняла руку в приглашающем жесте, и Даниэла, недолго думая, пересела поудобнее и устроила голову на ее плече. Горечь и страх напоминали туман: густой и ядовитый, он оседал на теле толстым слоем, мешая двигаться и думать, — но в руках матери Даниэла чувствовала себя, как в надежном укрытии. Запах кофе мешался с насыщенным, богатым запахом травяного крема для лица; Альсина пользовалась им «для настроения», и это, учитывая все обстоятельства, было забавным. — Я знаю, тебе тяжело. — Голос Альсины был негромким и мягким, но для Даниэлы он звучал раскатисто и величественно, не оставляя в голове ничего, кроме этих слов. — Но ты справишься. В конце концов, в тебе… — Течет твоя кровь. — Что дает мне право закончить собственную фразу, как считаешь? Даниэла зажмурилась, состроив извиняющуюся мину — которую, правда, Альсина не могла увидеть. — Прости. Одной рукой Альсина обнадеживающе сжала плечо, а другой взъерошила волосы — из мести, как тут же решила Даниэла. Еще недолго посмаковав чувство праведной злости, она сдалась; закрыла глаза и расслабилась, чувствуя, как сильные теплые руки удерживают ее, не позволяя упасть. И она уже едва помнила, что чувствовала совсем недавно. И она всерьез готова была начать все сначала, будто этот день начался именно так — минуя отвратительное утро. — Я обдумывала наш разговор, когда ты ушла. — Проговорила Альсина с интонацией и громкостью сказки, которая едва проступала сквозь сонный транс. — Очевидно, я многое должна была сказать по-другому, но одна фраза не выходила из моей головы. Даниэла чуть кивнула и открыла глаза, оглядела свою комнату, наполненную свежестью и светом. Ее взгляд прошелся по цветам, по книгам и по безделушкам, привезенным из Брашова; это была хорошая комната, красивая и уютная — и совсем не имело значения, что о ней думала Бэла. Даниэла почувствовала облегчение, придя к этой мысли. — Я искренне рассчитывала, что фраза «ты уже помогаешь» донесет нужный смысл, но потом поняла, что ты даже не догадываешься, о чем речь, — продолжила Альсина. Что-то было в ее интонации, странное и завораживающее; она не видела глаза Даниэлы, и ее монолог звучал почти как… исповедь. — Я никогда не говорила тебе, что в определенном возрасте ты встречаешь точку невозврата: начинаешь жить, исправляя свои ошибки, а не сбегая от них. Даниэла молчала. Даже ее дыхание стало неслышным и осторожным. — Когда ты появилась, Даниэла, я поверила — действительно поверила, когда мне это было необходимо — что мне это под силу. Что я могу исправить все, о чем сожалею. — Пауза. — Даже то, что случилось с Бэлой и Касс.