Тень четверых

Альсина верила, что утренняя рутина помогала ей не терять рассудок. Что бы ей ни снилось, о чем бы она ни вспоминала, безоружная в последнюю минуту бодрствования, — все это стиралось хорошо знакомыми ритуалами. Альсина просыпалась в огромной постели, одна или в компании: это решала она сама, и никто больше не мог ей возразить или что-то навязать. Затем она тщательно выбирала наряд, перебирая дорогую одежду и драгоценные камни — когда-то она чуть не лишилась всего этого, но это было давно. Приняв душ и воспользовавшись самыми новыми средствами (непохожими на те, то Альсина запомнила из своей юности), она бралась за укладку и макияж. На фотографии на туалетном столике — не совсем удачной, но искренней — смеялись ее дочери, Кассандра висла на Бэле, всем видом показывающей, насколько нелепой она на самом деле считала ту шутку. В конце концов, прихорошившись к началу дня, Альсина в последний раз наклонялась поближе к зеркалу, внимательно рассматривала собственное отражение, будто оно могло измениться с течением лет, и удовлетворенно кивала. Бессмертие успело застать ее в том возрасте, когда внешность еще не могла омрачить то, что Альсина купила за свою душу. Собравшись в этот раз, Альсина решила зайти в свой кабинет перед завтраком. Ковер заглушал звук ее шагов, хотя стены замка радостно расталкивали звуки жизни на первом этаже; ее всегда скорее раздражала такая суета в собственном доме, но зная, кто еще ею пользовался, Альсина приучилась абстрагироваться. Подумав об этом, она вдруг остановилась напротив одной из дверей. Подумав, она подошла и опустила на нее ладонь, как будто могла почувствовать вибрации звуков. За дверью, как показалось, было тихо, и тогда Альсина заглянула в комнату. Даниэла спала в забавной позе, укрывшись от мира толстым одеялом и копной своих рыжих спутавшихся волос. Альсина постояла немного, наблюдая, как одеяльный кокон мерно приподнимался в районе плеч, усмехнулась и беззвучно закрыла за собой дверь. Может, ее утренняя рутина пополнится еще одной привычкой, хотя бы ненадолго. По пути в кабинет Альсина представляла, что было бы, попробуй она вот так проверять Бэлу и Кассандру, когда те только появились в ее жизни. Они обе не позволили бы считать их настолько уязвимыми долго, и все закончилось бы неловким разговором с Бэлой и едкой шуточкой Касс, но оно того стоило бы. Теперь, когда обеих не было в замке, Альсина хорошо ощутила потерю: настолько, что холл (с надраинными от крови Бэлы полами) она пересекла непривычно быстро. Дверь в кабинет не впустила болезненные сожаления — не все, по крайней мере. Альсина посмотрела на стол, на котором оставила незаконченные тексты исследований, вспомнила свою недавнюю работу и на волне легкого самодовольства признала, что десять лет назад просто не знала, что делала. Она не ожидала, что так сильно привяжется к девочкам. Более того, их не должно было быть двое, тем более — сразу. Без ошибок не обошлось бы в любом случае. Будь ее девочки дома, Альсина заставила бы их избавиться от всех образцов, которые обитали в глубине подземелий. Кассандра прекрасно знала лес, и она придумала бы, как превратить неприятное дело в только ей понятную забаву; все ее охотничьи повадки имели скорее звериную природу, чем человеческую, именно это сейчас и оказалось необходимым. Бэла просто знала бы, как заставить Кассандру сделать то, о чем просят, и без вопросов помогла. Альсина гордилась обеими. Дикостью и силой Кассандры и взрослой, спокойной способностью Бэлы не ставить равенство между надежностью и несвободой. Это роднило их, пожалуй, больше прожитых лет и кровных уз. «Эти девочки — мои», — думала Альсина. И сжимала зубы от того, что теперь приходилось ежедневно напоминать об этом самой себе. Она вздохнула и села за стол. Альсина не боялась оставлять свои записи без присмотра: дочери и так знали о ее работе, а слуги не смогли бы разобраться в формулах и заметках на латыни и иностранных языках. Присутствие лишних людей вот-вот вынудило бы прятать что-то в собственном доме — и неизвестно еще, может, стоило проверить всю прислугу, включая нового водителя. Жалко. Параноидально. Откинувшись на спинку кресла, Альсина выдвинула ящик стола под замком и выудила из-за стопки бумаг небольшой кофр. Открыла его и накрыла взглядом револьвер. Кассандре хватило лишь неосторожного упоминания, что Альсина хотела обзавестись оружием: уже через неделю револьвер дожидался новую хозяйку в ее кабинете. «Старичок, кажется, шестидесятых, — объясняла Кассандра, — зато французский и красивый». Она не знала дату точно, потому что заводской штамп закрыла гравировка, сделанная на заказ: цветочные мотивы, напоминающие о гербе дома. Альсина нажала на кнопку возле курка и потянула. Сложная изящная конструкция разъехалась, открывая сердце — пустой барабан на шесть гнезд. «Просто заряди патроны и защелкни обратно». Первый выстрел сделала Касс, остальные пять они разделили. Альсина не думала всерьез, что когда-нибудь будет пользоваться таким оружием, но она позволила дочери покрасоваться и поучить. И вот — пригодилось. Не станет же графиня голыми руками расправляться с результатами собственных экспериментов, в самом деле. Она хотела сказать Даниэле о том, что уехала бы к полудню, но тянула время. За завтраком Дана выглядела взъерошенной и чуть заторможенной, будто вчерашнее опьянение еще не прошло насовсем; неловкая и невыразимо милая. За девчонками из прислуги она наблюдала с интересом и хитрым блеском в глазах, но не более того. «Ты помнишь, что происходило вечером?» — Альсина подбиралась к вопросу медленно, осторожно, но Даниэла только легкомысленно пожала плечами. «Ага», — ответила так буднично, будто это ничего не значило. С Бэлой было сложнее. Кассандру не удивляло ничего, оставалось только догадываться, чем она занималась до обращения, — но с Бэлой приходилось выверять каждый шаг. Иногда казалось, что вот-вот — и она сорвется, но пример сестры ее успокаивал, пока она не смирилась с новой реальностью окончательно. То, что происходило в голове Даниэлы, Альсине представлялось загадкой. Она решила, что у девочки была психика выжившей, то есть приспособление было ее самым развитым качеством. Безумием она просто расплачивалась за то, что могла вынести многое. Поначалу Альсина думала о том, что за это следовало благодарить папашу Моники, превратившего жизнь единственной дочери в ад; но в то утро Альсина смотрела на свою девочку, уплетающую завтрак и рассказывающую о последнем сне, и о нем даже не вспоминала. Она думала о том, что у Моники не было даже шанса на то счастье, которое теперь излучала Даниэла, — и это стоило всего предшествующего. Еще она думала, что в этой рыжей голове прекрасно уживались доброта и идеализм с безоговорочной способностью убивать; но это пока оставалось непонятным. Даже Бэла ко многому относилась с цинизмом. Кроме семьи. Один только вид Бэлы дома придал бы сил постоять за эту семью. Даниэла уже хотела уйти, когда Альсина мягко ее остановила, сообщила о том, что уедет в Брашов на какое-то время; о том, что она хотела поговорить с инспектором на случай, если Бэла с Касс что-то выкинут, она умолчала. Чуть не усмехнулась посмурневшему выражению лица Даниэлы, которая вдруг расхотела «читать» во дворе, где-то поближе к гаражу. Альсина, разумеется, все сразу поняла про нее и молодого водителя. Чего она не понимала, так это их наивную скрытность — но не отказывала молодым в привилегии находить приключения на ровном месте. Неуверенный стук в дверь послужил нужным катализатором. Служанка заглянула в столовую, дождалась одобрительного взгляда и только тогда сообщила, что Альсине позвонили. «Госпожа Вальдфогель», — добавила она, глядя испуганно, будто графиня в любой момент бросилась бы претворять в жизнь все глупые сказочки о вампирах Димитреску. Новенькие. Альсина кивнула и поднялась, чтобы подойти к телефону. Насмешливый взгляд дочери ее остановил. Еще пару дней назад Даниэла, ревнуя, прятала бы глаза — занятная перемена. Мягко выражаясь. — Что? — поинтересовалась Альсина, подняв бровь. — Надеюсь, ты не поддалась неистовым попыткам тебя очаровать. Она нам не друг. — Дана, — тихий вздох, возведенные к потолку очи. Даниэла веселилась, вся готовая дернуться к двери, если доиграется. Но Альсина только подошла к ней, наклонилась и поцеловала — заставила присмиреть лучше, чем смог бы любой ответ. — Я вернусь к ужину. — Хорошо. Она ожидала другого ответа — еще одной колкости, которая вызвала бы только раздражение, — но вспомнила, что за столом сидела не Кассандра. Улыбнулась на прощание и вышла. Голос Вальдфогель в телефонной трубке звучал радостно, но скрипуче из-за неполадок связи. Услышать его всего равно было приятно. — Госпожа Димитреску. — Мадам. Чем обязана? Альсина смотрела перед собой, на гобелен в комнатке с телефоном — когда Рашель усмехнулась, показалось, что она стояла рядом, в замке. — Ничем. Просто мне нужно было поговорить с кем-то знакомым, чтобы не сойти с ума. — Вы не с мужем? — О, нет. Он решил, что безопаснее оставить меня в Брашове. «Под нефтеперерабатывающим заводом?» — подумала Альсина. Голос Рашель, побледневший, выдал, что она тоже относилась к этому объяснению скептично. — И что же, вы останетесь там до того, как приедут люди Раске? — Похоже, что так. — Рашель помолчала и вздохнула, собираясь с силами. Их не сразу хватило на рывок. — Может быть, вы окажетесь в городе в ближайшее время? Я не просила бы вас отвлечься от дел, честное слово, но я никого больше здесь не знаю. Zut, я ведь едва связываю слова на вашем румынском, представляете? Последнее она проговорила весело, явно смеясь над собственной беспомощностью. Альсина сочла бы это очаровательным, не будь это таким просчитанным. — Вообще-то, я как раз собиралась наведаться в банк. Где вы остановились? Я заеду за вами, когда освобожусь. Гостям Брашова может быть просто в нем заблудиться. Она хотела бы намекнуть Рашель, что той лучше не высовываться из номера, но это было бы слишком подозрительно. Оставалось только надеяться, что дочери до нее не доберутся — им нечего терять, любая глупость окажется действенной. А Вальдфогель, в конце концов, — напуганная молодая женщина в чужом городе, пусть это, как Альсина догадывалась, и было частью чьего-то плана. Все гениальное просто. Альсина купится на бедную красавицу — а после, даже если иных поводов не найдется, ее осудят за нетрадиционную связь. Она чуть не усмехнулась вслух, когда Вальдфогель выдала название своего отеля.

***

Пришлось сделать еще несколько звонков, чтобы в Брашове нашелся работающий ресторан. В городе ничего не происходило без ведома Альсины, но даже на ее вежливую просьбу откликались неохотно — тем весенним днем на средневековых улицах клубился страх. В начале апреля, когда обычно все начинали закупаться куличами и обсуждать смешные религиозные обряды. Рашель пришла на встречу в костюме мужского кроя, каким-то чудом оставшемся в гардеробе после смены фамилии. Из-за наряда ее лицо обрело резкость, волю, которой не хватало раньше: четкая линия подбородка, строгий контраст помады и бледной кожи, остро сформированные брови. Она улыбнулась, увидев Альсину, и вся жесткость пропала. На время. — Графиня! — по-французски проворковала Рашель, наклонившись для поцелуя в щеку. Ее губы, конечно, коснулись разве что воздуха возле уха, но она задела Альсину щекой. Она не носила духи, но они были бы лишними. — Как вы? Как Даниэла? Она казалась потерянной, когда мы уходили… Они запросто нашли темы для разговора: в машине, за столиком в ресторане. Был солнечный теплый вечер, но прохожие рисовались на улице так редко, что казалось, будто они остались вдвоем после катастрофы. На скулах Рашель занимался румянец от вина. — …а мне, конечно, никто не поверил, — она заканчивала очередную историю, обезоруживающе улыбаясь. — Мне же и десяти лет не было. Но я до сих пор уверена, что та мадам была ведьмой. Есть что-то инфернальное в людях с необычными сочетаниями во внешности, правда? У той, я помню, были черные волосы и светлые глаза. Серо-голубые. Как и у Кассандры когда-то. В этом и во многом другом она походила на Альсину настолько, что в первую встречу та просто не могла пройти мимо. Она чувствовала ту опаску, на которую намекала Рашель — и ту инфернальность, о которой Рашель говорила прямо; только, в отличие от Рашель, Альсина сама к тому времени уже посвятила себя оккультизму. Ее тянуло к той девчонке, к Сильвии, как будто она снова обрела старого друга. И эта связь, эта внешняя схожесть вдохновила на важное решение. Друзей Альсина не искала, но она могла снова обрести то, что у нее отняли давным-давно. Она улыбнулась Рашель, кивнула, соглашаясь. У той тоже были голубые глаза, только цвет вытесняли огромные от возбуждения зрачки. — Вы чувствуете что-то инфернальное во мне, дорогая? — улыбнулась Альсина, подавшись вперед. В иных условиях она осторожничала бы с флиртом, но в полупустом зале с рассеянным теплым свечением некому было обращать на двух женщин внимание, и уже тем более некому было разбирать французский. Рашель обхватила губами край своего бокала, выпила вина, сверкнув взглядом. — Если верить местным, вы — вампир, — усмехнулась она. — Может быть. — Может быть, — согласилась Рашель, поигрывая улыбкой. — И я, конечно, не узнаю наверняка, пока не станет слишком поздно? — Ну будет вам, оставьте мне хоть пару секретов, — бархатно проговорила Альсина. В ответ — тихий ироничный смех, мягкой схваченный, подавленный бархатом вечера. Рядом плавно, бесшумно возник официант с десертами: цокот посуды напоминал о реальности, но ненавязчиво, достаточно, чтобы вызвать дразнящее неудовлетворение. Взгляд Рашель, бессовестный, не отрывался от Альсины ни на мгновение: выражение точь-в-точь как у студентки пансиона, которую сокурсницы позвали купаться посреди ночи. Проверка глубины то ли черных вод, то ли желания нарушать запреты. Когда официант снова уплыл в молчаливую, почтительно-безразличную полутьму зала, Рашель решилась: — Я даже выразить не могу, как скучала по этому. — По чему? Худшее осталось позади. Она вздохнула, неуютно повела плечами в белой рубашке — зная, что теперь ее не отпустят, позволила себе смутиться. — По французскому, если взять самое простое, — проговорила задумчиво, глядя куда-то в сторону. Альсина простила это: подумала, что Рашель представила родные улицы. — По этому ощущению, когда нельзя быть уверенной, пока все не станет совсем очевидным. По человеческому. — Да вы романтик, мадемуазель Дресслер. Рашель хмыкнула так довольно и громко, что тут же вздрогнула и оглянулась, накрыв пальцами губы. Поняв, что никому до нее нет дела, она откинулась на спинку своего сидения. — Может, хватит официоза? — Хорошо. Давно ты замужем за Вальдфогелем? — Три года. — Рашель опасливо глянула на Альсину, невозмутимо покачивающую бокал вина. — Если честно, я думала, что ты осудишь. — За попытку спасти себя и свою семью? Когда-то Альсина искренне ценила французов, готовых отдать жизнь за свою страну. Была революция, и никто не утруждался даже определять имена для надгробий — а новоявленная вампирица еще не умела контролировать жажду крови. Когда тяга убивать утихла, а коронованный революцией Бонапарт умер в плену в войне, которую Франция проиграла, Альсина обрела неожиданный цинизм. Пожалуй, она презирала все, кроме двух вещей: ее дети и ее сила. И то и то досталось чудовищной ценой. И вот спустя почти век это обеспечило ей благодарную улыбку от женщины, сидящей напротив. Альсина не сомневалась в искренности Рашель. Бескорыстность этой искренности оставалась вопросом. — Мне знакомо это чувство, — проговорила Альсина и встретила удивленный взгляд. — Каково жить в нежеланном браке. Каково считать Францию домом, не будучи француженкой. — Нет, — твердо возразила Рашель. — Если ты считала Францию домом, то ты была француженкой каждую минуту там. Меня уже тошнит от разговоров о том, кто и откуда произошел и сколько в нем намешано кровей. — Значит, выбор важнее обстоятельств? — Выбор должен быть важнее всего. Альсина усмехнулась: — Узнаю парижанку. Шутка, признанная, повисла в воздухе, согревая. Какое-то время они сидели молча, глядя друг на друга, пока Рашель не встрепенулась и не взялась за ложечку, чтобы отломить себе кусочек торта. В этот момент пристальный, тяжелый взгляд Альсины ее совсем не смущал. Сама близость графини никак не могла ее подавить, как многих других молодых женщин. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить такой брак. — Мне тоже. Рашель хотела что-то сказать, но вовремя осеклась. Глянула, проверяя, можно ли — подумала и решилась. — Твои девочки — от него? — Мои девочки — мои. — Ну да. Стоило догадаться. — Пауза. — Я видела, как ты смотришь на Даниэлу. Как смотрела на Аугуста, когда он к ней подошел. Ни поза, ни взгляд, ни выражение лица Альсины не изменились, но она почувствовала неприятную, неуемную энергию между позвонками. — Я люблю своих дочерей. — Я знаю. А ты наверняка знаешь, зачем мы с Аугустом приехали на самом деле. И что на самом деле вас ждет, когда явятся люди Раске. — К чему ты клонишь? — медленно, расчленяя фразу паузами, проговорила Альсина. — К тому, что не хочу пособничать. — Рашель подалась вперед и понизила голос. — Мой муж совсем не был рад меня здесь оставлять, но приказ есть приказ. Для гауптштурмфюрера я всегда буду неправильной недоарийкой, которая должна быть бесконечно благодарна за шанс на достойную жизнь. Меня не жалко. Я падшая женщина в сравнении с любой немкой, которая всю жизнь провела в Германии. Поэтому мне дали задание, которым не оскорбили бы ни одну порядочную Frau. — Проникнуть в замок и выведать все, что помогло бы избавиться от меня. — Используя при этом любые методы, какие только потребуются. Боже, он ведь так и сказал, представляешь? Альсина хмыкнула, не впечатленная, решила закурить. Десерт ждал ее, но есть совсем не хотелось. — Смело, — только и сказала она. — Я просто не хочу подписываться на самоубийство, — проворчала Рашель. — У меня не было и шанса тебя обмануть. Твоя дочь, кажется, хотела меня придушить. Реакцию старших даже представлять не хочу. Альсина искренне усмехнулась. — Так что ты предлагаешь? — Помочь друг другу. Я передам Раске то, что ты скажешь. Любую сказку, которая пойдет вам на пользу. Захочешь — я дам прослушать все звонки и покажу все письма, мне все равно. Только позволь мне построить иллюзию, что у него все идет по плану. — Подумав, Рашель добавила в полголоса: — Что я достаточно полезна, чтобы не превращать мою жизнь в ад. — Дай угадаю — по его плану ты должна оказаться в замке? — Именно. — И ты сама, разумеется, совсем не хочешь сбежать из города. Рашель хитро, нарочито-притворно улыбнулась. — Говорю же, — весело прощебетала она, — у меня нет и шанса тебя обмануть.

***

— Я сказала, что подумаю, — вздохнула Альсина, собрав свою колоду. Просмотрев ее, решила обменять половину, но Даниэла напротив менять не стала. Она считала, что так проще. — Но скажу честно — азарт подначивал согласиться сразу. Чтобы у нее и у ее компании не было даже мысли, что я боюсь быть обыгранной. — Так ты ей не поверила? — Отчего же? Полагаю, она говорила чистую правду. Дело только в том, что это ничего не доказывает. Даниэла усмехнулась, наполовину скрываясь за веером из карт. Включать верхний свет в гостинке не стали, ограничившись торшерами и огнем в камине — потрескивая, он оживлял тени, с расстояния подсвечивал рыжие локоны Даны. Альсина поглядывала на нее, каждый раз отмечая, какая чудесная вышла бы картина. Потом вспоминала, что Даниэла никуда не делась бы ни завтра, ни днем позже, ни потом — и чувствовала волну довольного спокойствия. Приятно быть в чем-то уверенной. — По-моему, разницы никакой. Нам же все равно придется впустить всех их. — Дана резко приободрилась, будто слова ничего не значали. — Четыре. — Три. Квинта. — Черт! Кварта. — Так ты не будешь против компании Вальдфогель? — Я против, она мне не нравится. Но логичнее согласиться. Да и жалко ее. «Жалко», — мысленно повторила Альсина, изображая безразличие вопреки странному чувству в груди. Она все еще привыкала к Даниэле, но не хотела это показывать — девочка заслуживала чувствовать, что ее принимают безоговорочно. — Трио. — Кварта! Ха! — Даниэла черкнула счет и довольно, будто не проигрывала, забрала карты Альсины в общую стопку, начала тасовать. — Я только думаю… — Да? — Все знают, как ты любишь Францию. Тебе, наверное, приятно вспоминать ее с человеком, который там жил. — Это ни на что не повлияет. Даниэла нахмурилась, сдавая карты. «Как скажешь», — пробормотала так, что всю двусмысленность и недовольство можно было списать на игру, не продолжая нежеланный разговор. Будь рядом Бэла, она обязательно заметила бы все, что необходимо; и ей, умной и чуткой, хватило бы такта дождаться, когда Альсина оставит сестер вдвоем, чтобы посплетничать. Несмотря ни на что Даниэла оставалась недавним подростком, которому подобное было необходимо. Альсина могла поговорить с ней о чувствах и их значении — в конце концов, как бы ни было это неудобно, в двадцатом веке это полагалось делать каждой хорошей матери. Но не на своем же примере. И это если не давать обозначенному примеру оценку. — Даниэла, — мягко позвала Альсина, стараясь заглянуть в желтые глаза, подернутые пеленой задумчивости и беспокойства. — Я на тебя рассчитываю. Эта женщина не должна узнать о нашей семье лишнее, особенно — если попытается. — Ничего она — или кто другой — от меня не получит. — Я знаю, милая. Я знаю. Это сработало именно так, как предполагалось: Даниэла вынырнула из своих переживаний, сверкнула улыбкой, пряча ее в новом наборе карт. Подумала немного и решила поменять. Они разошлись поздно. Даниэла потянулась по-звериному, тряхнула огненной гривой и зевнула, прикрыв рот рукой. Альсина косо глянула на нее, собирая карты, но промолчала — зная, что чужие могут заметить, девочка вела себя безупречно. Милая непосредственность в тот момент показалась куда важнее. Даниэла — не Моника — сама по себе очаровывала, не прилагая усилий: внешняя красота, сочувствие и манеры, впитанные в обществе… матери. Все эмоции написаны на курносом лице. Все сопереживание — в интонациях нежного голоса. Но Альсина знала, какая в ее девочке прячется сила. Даниэла теперь контролировала ее, и никакая доброта не помешала бы пустить свои новые способности в ход. Теперь ее Дана не боялась, знала, чего хочет, и защищала тех, кого любит. Ее Дане Альсина могла доверять. В отличие от другой, той, кто так же умело жонглировала собственными чувствами. Альсина обняла Даниэлу за плечи, пока они медленно шли к своим комнатам и обсуждали планы на следующий день. Ей нравилось думать, что Дана не потеряла тягу к материнской заботе, обнаружив в себе охотницу, хотя на деле девчонка так же льнула бы и к Бэле, и к Кассандре, если бы та позволила. Неизменный ребенок в драконьем логове. Утром она спустилась к завтраку, когда кофе в чашке уже остыл. Альсина читала газету, скептично подняв бровь. «Что, там раздвигают горизонты?» — спросила Даниэла с усмешкой, усаживаясь на свое место по правую руку от Альсины. «Да, — ответила та буднично, — именно так». Обе знали, что имеют в виду безграничную людскую глупость, но это осталось неозвученным. Было солнечно, пели птицы. Еще немного — и двери из столовой во внутренний двор не закрывались бы, как в разгар лета. Одно солнце, тем не менее, заметно помрачнело, едва слышно фыркнуло, узнав, что Альсина отправит Роберта за Вальдфогель. — Как скажешь, мама, — проговорила Даниэла с улыбкой, взявшись за нож (чтобы подобрать им масло для тоста). День обещал много интересного. Машина вернулась после полудня, когда солнце отцветало с особой силой, прежде чем уползти к горизонту. Девки из прислуги носились по замку, заканчивая приготовления ко встречи гостьи, но Альсина знала, что о самом главном позаботились давно — с час после этого она провела в ванной, соскребая с себя грязную работу. Будь рядом Кассандра, все было бы иначе. Теперь, впрочем, Альсина не хотела, чтобы Кассандра или Бэла были рядом: они угрожали Рашель, это спутало бы все планы. Альсина считала это немыслимым — то, что в один день она будет не рада возвращению дочерей. Но вот этот день настал. И она знала, кого заставит за это расплатиться. Она планировала встретить Рашель в холле, поблескивающем от чистоты и хрустальных пересветов лампы. Даниэла стояла рядом, заложив руки за спину и расправив плечи — настоящая графская дочь. В одиночку она вряд ли удержала бы собственную серьезность надолго, но в присутствии Альсины она держалась строго и статно. «Пусть Вальдфогель видит, — думала Альсина, глядя на нее с полуулыбкой, — ради кого я пойду на большее, чем она может себе представить». О том, как хотелось, чтобы все четверо были вместе, Альсина старалась не думать. Выходило скверно. Альсина любила дочерей. Но между ней и любой другой матерью, жалко привязанной к своим отпрыскам, маловольной из-за их прихотей, теряющей голову от желания чувствовать принадлежность и оправдать свою слабость высоким чувством, — между ними лежала пропасть примерно та же, что между Бэлой и деревенской простушкой, или Кассандрой и забитой отшельницей, Даниэлой — и городской оборванкой-сумасшедшей. Любовь к ним, кроме многого потаенного, была вопросом чести. Чувств за полтора века жизни Альсине хватило и так. Она повела плечами, когда послышались шаги — троих, а не двоих, как предополагалось. Стучали каблуки, которые прислуга Димитреску себе не позволила бы. Стены обогнул звонкий смех. Даниэла обернулась с немым вопросом в глазах — она знала все три голоса. Они обе знали их лучше, чем кто-либо другой. Кассандра рывком распахнула двери, едва не ввалившись в комнату — рассекла широченным оскалом напряжение холла, гулко вдарила каблуком о мрамор. Замерла, встретившись взглядом с Альсиной, и угрожающе, кровожадно сверкнула взглядом. Бэла, по-джентльменски подставив локоть, вела Рашель — медленно, степенно. Та все посмеивалась, но на губах Бэлы застыла вежливая холодная ухмылка. Впрочем, холодной она показалась только Альсине, наизусть знавшей своих дочерей. Они обе смотрели на нее с прямотой лезвий, покрытых ядом. Они обе смотрели на нее и видели кого угодно, кроме матери. — Мама, — объявила Бэла, разгоняя эхо по холлу, как по гладиаторской арене, — прими гостью.