Страшно

      В городе наступало утро. Солнечный свет, настолько насыщенный, походящий по цвету на яблочный сок, заливал кривые улицы, вливался в деревянные рамы окон, заливался в сырцовую кирпичную кладку. Он осторожно пробуждал пыльных собак. Постепенно солнечный луч скатывался с горы, которую и занимал этот город. Он катился плавно и стремительно, попадая на пригорок. Всю эту пустынную оранжевую территорию от снежных гор на севере, до пустырей на юге занимал городишко. Город, в свою очередь, делился на несколько частей.       В самой нижней точке рельефа, где запутанные в клубок улицы распутывались, и куда стекались прямыми дорогами, здания можно было посчитать по пальцам. Благодаря более удачному расположению, здесь пролегали мощенные дороги для редкого транспорта, а возле горизонта вырастали пастбища, две маленькие деревеньки на дюжину с лишним домов и кривые башни храмов.       На самой непокорной почве, скатах, располагались покосившиеся глиняные и кирпичные дома с небольшими дворами. Дома шли друг за другом и своим расположением напоминали лестницу. Те, что были старее всех, держались исключительно на молитвах в них живущих. К жилищам делались многочисленные пристройки, этажи поддерживались балками из прогнившего дерева, их стены обрастали несколькими слоями глины или бетона.       Далее, если подниматься выше, можно было приметить, что улицы становились просторнее и чище. Между домами, стоящими вдоль дорог, даже были промежутки, а территории задних и внутренних двориков были более широкими и значительными. И именно здесь, на середине пути — от низа до вершины — коридоры улиц закручивались и врастали в площадь. В нее впадали и узкие улочки. Летящая высоко в небе птица могла бы увидеть, что площадь, улицы и улочки образовывали своеобразный узор, похожий на паутину. На старой площади возвышался пересохший фонтан, обложенный цветной плиткой, вокруг которого разрастался базар.       Поднимаясь вверх по одной из главных улиц, в конечном счете можно было дойти до высоких желтых стен, что намертво вросли в землю и величественно возвышались над всей страной. За этими высокими стенами располагались главные здания города. Ну или по крайней мере, об их главенстве всем твердили власти. Там, отгородившись от других жителей, проживали самые почетные горожане, коих было немного; там же были размещены и административные здания, главный храм, ну и само собой, монаршая резиденция.       Да, город был столицей этой небольшой страны. Даже, скорее совсем крошечного государства, которое с великим трудом можно было бы отыскать на карте. Все территории, принадлежащие этой стране, лежали крайне близко и были ничтожны — этот городишко и пару совсем уж неприметных поселений поблизости, на западе и востоке. Но и они на самом деле, были просто пыльными клочками земли с такими же покосившимися домами и скотом на вольном выгуле.       Солнце уже успело коснуться главных башен храма на вершине, скатится вниз, во впадину, в долину, и осветить даже самые дальние и самые старые дома. Мир посветлел и приобрел привычные цвета. Постепенно просыпались и люди, потягивались в постелях, вставали и раскрывали окна. Они тоже приобретали свои прежние цвета.

***

      Кирам также пробудился от солнца, лучи которого заползли к нему через окно и начали плясать на его лице. Он поморщил нос и приоткрыл глаза. Его утро началось вполне себе обычно. Кирам соскочил с постели, убрал одеяло, раскрыл скрипящее окно. Вид его выходил на задний двор их дома, что был совсем скромным огороженным каменным забором квадратом земли. Кирам каждое утро видел еще спящие улицы, рыжие дороги и пустынный равнинный рельеф на горизонте, который отделяла от города, река. И именно этот вид родного города придавал ему бодрости, хотя, возможно, благодарить нужно не вид, а запах родного города. После Кирам обычно спускался вниз, чтобы освежить лицо и зубы в небольшой комнате с проведенным водопроводом, которым его семья особенно гордилась.       На кухне уже хозяйничал отец, но Кирам старался не отвлекать его от приготовления завтрака, в качестве благодарности за этот каждодневный труд. Поэтому, после утреннего туалета, он бесшумно поднимался по лестнице, закрывался в своей маленькой комнате.       В этот день Кирама одолели муки выбора с самого раннего утра. Он разложил на кровати свои платья и думал, которое из них надеть. День по какой-то причине казался ему необычным. Поэтому выбор падал на платье из ткани цвета изумруда, что на самом деле был намного темнее и грязнее, в отличии от цвета этого драгоценного камня. Рядом с ним на одеяле лежало черное платье, на которое также падал выбор. Кирам вышивал на его подоле черными нитками цветы и почти закончил узор. Но сейчас он беспомощно водил головой влево, то вправо.       Спустя пять долгих минут Кирам все же облачился в зеленое платье и быстро покрыл голову платком, что полностью скрывал его черные густые кудри, загорелые уши и шею. Теперь, когда он был готов к выходу, Кирам сел на кровать и начал молиться. Иногда его мысли уходили далеко за пределы строчек утренней молитвы, и от этого он едва морщил нос. Но поскольку эта молитва была крайне важным ритуалом для него, он был к себе строг и не позволял отвлекаться. Проделав все необходимые утренние дела, он наконец-таки спустился вниз. Там, на кухне, его ожидал отец.       На какой-то момент Кираму даже показалось, что отец тоже чувствовал необычность этого дня, ведь он был облачен в свое нарядную бордовую рубаху и штаны под цвет нее, которые он надевал редко. Платок же, спущенный на плечи, яркостью не отличался и был таким же черным и невзрачным, какой носил и сам Кирам, ведь другие попросту стоили дороже.       — Доброе утро, папа, — радостно сказал Кирам, проходя в комнату и присаживаясь за низкий стол.       — Сашэм, Кирам, — улыбнулся ему отец добродушно. — Как твое утро?       — Хорошее утро, на сегодня много планов. А где же мать? — Кирам с интересом заглянул за расписную арку.       — Спит пока, не стоит будить. На работу ей чуть позднее обычного. Не крутись, Кирам, ешь, — отец подставил к нему тарелку с пшеничными лепешками.       — Необычно.       — Просто смену поменяли, не бери в голову, сын.       Кирам особенно и не брал эту мысль в голову. Мать он любил не меньше отца, но в ее дела он не вмешивался. И особенно не лез он в работу, да и женские дела были ему далеки, как и его отцу. Он аккуратно подхватывал кусочки лепешки и ел ее вместе с финиковым джемом, а после запивал травяным чаем. Кирам обладал хорошими манерами, с юного возраста ему было свойственно изящество, что всегда радовало его отца, ведь именно хорошие манеры выделяли сына, как удачную партию. Завтрак они обычно проводили в молчании, особенно во время отсутствия за столом матери, что по обыкновению и задавала тон трапезе разговорами с отцом.       К концу их завтрака, когда тарелки опустели, и на них оставался лишь голубоватый узор, отец спросил:       — Кирам, ты заберешь сегодня ткань в магазине Раузы?       — У Раузы? Но папа, я ведь сегодня собирался идти к Джамалу. Мне обещали заплатить шесть диаров.       — Опять расписывать посуду? Кирам, мы ведь это обсуждали, нам денег хватает. А наше с тобой дело — по дому работать, так ведь?       — Но папа, мне нравится работать с керамикой, это очень увлекательно, — Кирам сделал воодушевленный вид, хотя на самом деле он врал; работа уже давно наскучила и была не интереснее, чем оттирание полов, но вот день с Джамалом по-настоящему был ему интересен.       — Ну, положим, хорошо, — согласился отец, ему почти никогда не удавалось отказывать Кираму в его маленьких просьбах. — Но ткань забери, мне нужно пошить из нее платье и платок. Это важно, ведь скоро свадьба у наших соседей, и Хезиру нужно платье на выход.       — Я понял, папа.       — Поэтому в четыре часа дня идите вдвоем к Ахаду и заберите у него ткань, он уже отмерил нужное. И до семи возвращайся, Кирам. И не говори с его дочерью, не нравится она мне.       — Конечно, папа, — Кирам улыбнулся, оголив большие белые зубы, а после, подходя к отцу, повис на его шее.       — Но правда, сердце обливается кровью, отпускать тебя одного. Но богиня не дала мне больше детей, жалость какая. Но что же я на нее клевещу, значит так и должно было быть. Но будь у тебя сестричка, хоть бы мне спокойнее было, — опечаленно сказал отец, иногда пускавшийся в рассуждения о жизни и сетования.       — Не беспокойся за меня, папа. Со мной будет Джамал. А потом меня жена заберет, и тебе вовсе не нужно будет беспокоиться.       Отец лишь приласкал Кирама ладонью и отпустил. Кирам прошел ко входу, взял с собой сумку для ткани и обул сандалии поверх черных чулок. Отец, убиравший посуду со стола, посмотрел в его сторону.       — До встречи, папа, хорошего дня тебе, — Кирам помахал отцу тонкой ладонью и приоткрыл дверь.       — Сашэм, сын. Не задерживайся!       Кирам выскочил на улицу. Несмотря на то, что время стояло раннее, и часы в ближайшем магазине едва пробили семь утра, на улице повис легкий зной. Наверное, из-за него люди казались неторопливыми и ленивыми. Мимо проходили малочисленные покрытые мужчины, спешащие на базар. Где-то в верху улицы был слышен детский радостный визг.       Кирам вдохнул знойный воздух с пылью и решительно направился к дому Джамала. Сегодняшний день казался ему одним из тех, когда все сбывается и получается от одного лишь маленького твоего действия. Поэтому каждый шаг, казалось ему, приносил удачу и приближал к какой-то радости.       Мимо проносились девчонки в развевающихся на ветру рубашках. В основном отцы одевали девочек в блеклую одежку, что, вероятно, носили их старшие сестры в том же возрасте. Это были пыльно-серые, грязно-красные и желтоватые рубашки выше колена, а к ним свободные штанишки, оголяющие щиколотки. Девчонки в более богатых домах позволяли себе надеть жилеты, сизые брючки и укороченные рубашки. Представители самых богатых семей мало показывались на улице, но их дочери в основном, носили одежду европейского кроя — футболки с картинками и штаны из джинсы’.       Несколько разыгравшихся девчонок сражались на сухих палках. Кирам любил детей и поэтому с интересом наблюдал за их игрой. Девчонки носились вдоль улицы, то обгоняя, то забегая за спину Кирама. Одна из них вырвалась из игры и деловито зашагала рядом.       — Привет, Кирам. Куда ты идешь?       — Сашэм, Суфия, к Джамалу иду.       — Хорошего тебе пути, Кирам.       Кирам улыбался, глядя на невысокого кудрявого ребенка, вышагивающего рядом. Другие девчонки уже перестали играть и следовали за ними по пятам, с интересом поглядывая на его темную стройную фигуру.       — Спасибо тебе, — отозвался он.       — А знаешь, что мать мне сказала? Что уже на следующий год я пойду в школу.       — Неужели, Суфия? — Кирам сделал удивленное лицо. — Время идет так быстро. Все кажется, так много времени в карманах, а потом взглянешь, а его нет и не вернуть.       — Пожалуй, — девчонка пожала плечами, взрослые высказывания ей были пока не понятны.       — Ты будешь хорошо учиться?       — Да, — уверенно сказала Суфия. — Уж точно лучше, чем Валия, ее учительница три раза на дню ругает, а еще линейкой побивает за то, что та глупа, как коза, — и она показала другой девочке язык.       — Это кто еще плохо учится?! Это кто еще кого побивает?! Башка твоя тупая! Да я тебя.!       — Валия за спиной Кирама показала обидчице кулак.       — Не ссорьтесь. Уверен, что и ты, Суфия, будешь хорошо учится в школе, и ты, Валия, отставать не будешь.       — А ты Кирам в школе учился?       — Нет, — Кирам еще раз улыбнулся. — Мне и не положено.       — Совсем ты безмозглая, Суфия! — в толпе девчонок вновь начались потасовки. — Вот брат твой в школе учился? А ты и не додумалась!       Позади снова началась потасовка.       — А сколько тебе идти до Джамала? — спросила вдруг одна из молчащих девочек, Ляйсан.       — Мне идти еще прилично. А вам пора бы вернуться, вы далеко отошли от дома и, боюсь, ваши отцы будут ругать меня за это.       — Не будут, Кирам, не бойся.       — Мы скажем, что сами отошли, Кирам, — вступилась Суфия.       — Да пошлите уже, а то по ушам дадут, — насуплено и трезво сказала Валия.       Кирам попрощался с толпой девочек и пошел своей дорогой. Путь от его дома до дома Джамала был не слишком далеким. Идти ногами не больше четверти часа. И вскоре Кираму открылся вид на квартал Джамала. Дома тут были едва богаче, чем тот же дом, в котором жила семья Кирама. В них проживали те, кто пытался хоть как-то заработать дополнительным трудом. Поэтому на задних дворах и по бокам домов в этом районе возводили ветхие пристройки, в основном для ремесла.       Раннее утро переходило в утро обычное, и на улице стали появляться женщины, спешащие на свою работу. Кто-то в выходной одежде спешил в храм, кто-то в рабочих костюмах с большими карманами — на производство. Спешащие проходили мимо, не обращая внимания на одиноко шагающего по дороге Кирама. Те, что относились к работе более холодно, беспристрастно плелись по двое, некоторые курили. Они кидали на фигуру Кирама косые взоры, из-за чего он смущенно отводил взгляд на дорогу или каменные домики.       Позади одна женщина рассказывала второй какую-то неприличную шутку и, видимо, заприметив юношу, повысила голос, чтобы его засмущать. Ее план сработал, и женщина сама в этом убедилась, когда обогнала с подругой Кирама и взглянула в его порозовевшее лицо, из-за чего они громко рассмеялись. Кирам закусил заусенец на пальце, поднеся кисть к лицу.       Вскоре он уже стоял на пороге дома Джамала. Их жилье было не слишком велико. Так же, как и собственный дом Кирама, это зданьице имело два этажа, светло-желтый фасад, который постепенно разрушало время.       Дверь Кираму открыл сам Джамал. При виде пришедшего в гости друга его немного нелепое лицо озарилось улыбкой.       — Сашэм, Кирам. Проходи скорее!       — Сашэм, Джамал.       Кирам лишился сандалий и прошел внутрь. Джамал провел его вглубь дома, а после и на задний двор. Там, на маленьком пустыре, отгороженном ломающимся забором, стоял небольшой сарайчик, а ее арка была занавешена рванным тряпьем. Внутри этой постройки семья Джамала, а именно его отец и второй супруг матери — Ильдуз и Мухсин — хранили краски, тряпки, кисти, глазурь, глиняные и керамические заготовки разной посудины. В этом же здании располагалась и крошечная печка для обжига. Краски были дорогими, поэтому имелось всего несколько цветов — синий, бирюзовый, травяной, грязно-зеленый и алый. Черный цвет покупался отдельно и использовался для создания контуров. Красками и кистями орудовала вся мужская часть семьи, в которой жил Джамал. А крохи, что они зарабатывали на посуде, уходили на содержание дома или редкие приятные вещи, такие как, например, украшения, белье или обувь.       Джамал и Кирам занимались росписью прямо на лестнице дома, ведущей на задний двор. На ступеньке они раскладывали кисти и краски, а заготовки держали на коленях. Иногда к работе подключался кто-нибудь из старших семьи Джамала, что не совсем нравилось Кираму, ведь разговоры становились в разы скучнее. Да и если к ним подсаживался Мухсин, то Кирам понимал, что хорошему дню конец. Ведь Мухсин, мягко говоря, тайно его недолюбливал — и мягкость этого выражения можно сравнить с мягкостью гранита. А основная причина этой нелюбви заключалась в том, что Мухсин завидовал красоте чужого сына и принижал Джамала за его забавное лицо и слишком высокий рост. Ведь: «Какой женщине понравится такой высокий и нелепый юноша? Вы только посмотрите на его длинные руки и туловище, он точно похож на верблюда! Я люблю своего сына, но природу его не люблю всей душой, простит меня за это наша богиня!», — так и говорил Мухсин. А Кираму скалился, но с сокрытой завистью смотрел на тонкий птичий профиль, большие глаза и аккуратные руки.       Но в этот день Кираму повезло, и он наслаждался компанией своего друга. Джамал вдобавок к своей неуклюжести и росту, еще имел веселый и громкий голос, что было не совсем кстати. Ведь женщинам, как известно, не нравятся парни, говорящие громче них.       И он, сидя поблизости, цветисто смеялся и рассказывал Кираму о том, что ему снилось на днях.       — Вот так вот, — рассеянно произнес Кирам, вырисовывая листики гвоздики на выпуклом боку пиалы.       — Да, во снах я вижу совсем уж странные вещи. А что тебе снится, Кирам?       — Хотел бы и я знать, что мне снится. Но снов я не помню. А может и вовсе не вижу.       — Совсем не видишь?       — Совсем.       — Да разве бывает такое, — задумчиво выговорил Джамал, вырисовывая что-то мелкое на плоскости тарелки, от усердия высовывая кончик языка. — И что же, просто темнота, да?       — Да, так оно и есть. Засыпаю и просыпаюсь уже по утру, и ничего в памяти нет.       — Нехорошо это как-то, — цыкнул друг.       — И почему же нехорошо? — удивился Кирам, отставляя готовую пиалу на ступеньку.       — Во снах что угодно бывает. Ты летаешь, вкусно ешь, а бывает, даже влюбляешься. Но в любом случае, убегаешь от своей жизни, хотя бы ненадолго.       — Да а что мне, — отмахнулся Кирам. — Моя жизнь меня не страшит, и убегать не нужно.       — Вот как. Но, друг мой, ты бы, не зарекался…       Из-за приоткрытой двери доносились тихие звуки. Это были звуки тяжелых шагов и одновременно с ними — быстрой нервной походки. А значит в дом пришли мужья хозяйки.       Джамал тоже обернулся на шум и тут же сделал обреченное лицо, ведь понял, что с базара пришли отец и Ильдуз. Кирам же обрадовался тому, что они пришли так поздно, ведь после приготовления обеда Мусхин, наверняка, завалился бы рядом, принялся мазать посуду краской и болтать без умолку обо всех сплетнях, что слышал на базаре или улице, чем бы испортил настроение. Но сейчас работа была почти окончена, и помощь юношам не требовалась, а значит и Мусхин не присоединился бы к ним после приготовления обеда.       На пороге в скором времени появился Ильдуз, шорох его одежды был слышен издали, ведь обычно носил он длинный темный балахон, запечатывающий его с головы до пят. Ильдуз добродушно улыбнулся, потрепал Джамала по голове в знак приветствия.       — Сашэм, Кирам.       — Сашэм, Ильдуз-дилат, — Кирам всегда немного склонял голову перед ним, ведь Ильдуза он уважал. — Как ваше здоровье?       — Не подводит, Кирам, не беспокойся, — он отмахнулся загорелой кистью. — Как папа твой поживает, тоже в здравии?       — Хорошо живет, хорошо, — закивал Кирам.       — А мать-то твою повысили в должности, слышали. Верно?       — Ох, не знаю, мне не говорят об этом. Не мое это дело. Но если вы с семьей уже слышали, значит так оно и есть.       — Вот так. Всегда говорил, жена у Зульфата просто золото, работящая и умная.       — Что ты там про Зульфата мелишь? — послышался хрипловатый голос Мусхина из дома.       — А ты меня подслушивай больше, сплетник, — отозвался Ильдуз, пропуская Кирама и Джамала, покончивших с работой; послышалось недовольное бормотание, доносящееся из кухни.       — А сколько времени? — опомнился Джамал.       — Так уже середина дня, время обеденное, — сообщил вновь встрявший Мусхин, чья круглая голова появилась в проходе и тут ж разулыбалась Кираму. — Сашэм, Кирам!       — Сашэм, Мусхин-дилат, — стараясь не терять внешнюю доброжелательность, отозвался Кирам, замерший посреди небольшого полутемного коридора.       — Ну иди-иди, не мешай, готовь уже! — цыкнул на него Ильдуз.       — А ты мне не указывай, я здесь старший, — прикрикнул на него Мусхин, сведя густые брови к морщинистому носу. — Пойду, когда захочу. Это я тебе указывать должен!       — Ты-то?!       — Папа, пора нам с Кирамом, — напомнил притихший Джамал, что стоял между ними.       Кирам неловко заламывал кисти рук, поскольку не любил наблюдать семейные ссоры. В детстве он такого навидался. Его мать по неизвестной для него причине кричала на отца. Бывало, даже не только голосом, но и рукой наказывала. Но после этого обычно их ссоры прекращались, мать уходила из дома на час или больше, чтобы выпить кофе в ближайшей кофейной. Папа же смирно начинал прибираться во всем доме и не отвечал Кираму. О случившимся они и вовсе никогда не говорили даже после того, как Кирам вышел из детского возраста.       Конечно, ссора между мужьями Азра-Умм-Багьиры была скорее для того, чтобы сбросить напряжение после посещения базара. Кирама эта мысль успокаивала.       — И куда же вы пойдете в такое время?       — По поручению папы Кирама, — пояснил Джамал, — он ведь что-то шьет. Материал ему нужен.       — Ну раз так, — подумал Ильдаз. — Но будьте осторожнее, сейчас на площади много женщин, все на обед идут. Обойдите.       — Мы как всегда будем аккуратны, до лавки и обратно.       — До лавки? До лавки Раузы? — вдруг повторил Мусхин, на его уже давно не молодом лице вдруг отразилась какая-то мысль.       — Да.       И эта же тайная легкая мысль, казалось, переметнулась в голову Ильдуза, на которого Мусхин внимательно глянул. Ильдуз прервал недолгую паузу.       — Ну идите, не опаздывайте — некрасиво это, что про вас подумают.       — Кирам, ты приходи еще, — тут же начал зазывать Мусхин, наблюдая за тем, как сын с другом принялись быстро обуваться. — Мы ведь всегда тебя примем, всегда к столу пригласим.       — Я обязательно приду еще, Мусхин-дилат. Ваш дом стал для меня таким же родным, как и свой собственный, — заверил его спешащий Кирам.       — Ох, ну что за юноша, — насладился прекрасной речью Мусхин и с улыбкой ушел на кухню. — Ну что за жених, красивый, хозяйственный, а как говорит… Сашэм, Кирам!       Ильдуз попрощался с гостем и с Джамалом, помахал рукой им вслед. И Кирам с другом медленно направились в сторону возвышающихся вдали зданий, ведь среди более крепких и чистых построек и располагался дом, в котором жил Ахад, муж несчастной и больной Раузы-Умм-Загры. Их каменный двухэтажный дом на холме был еще и лавкой. Один из главных входов служил входом для покупательниц и редких покупателей. В лавке Раузы торговали разными вещами, мелочами и сигаретами для женщин, а также полезными вещами для хозяйства — для мужчин. Но в основном, спросом пользовалась одежда, которая была, само собой, дорогим товаром. Но разного сорта и вида ткани Рауза отдавала по сравнительно низкой цене тем, кто не мог позволить готовую одежду.       С тех пор как Рауза заболела, контроль за лавкой и домом полностью лег на хрупкие плечи ее мужа, Ахада — небольшого и тихого мужчины, а также двух ее дочерей. Одна была в том прекрасном возрасте, когда девочки становятся девушками, заканчивают школу, впервые учатся торговать, осваивают семейное дело. Вторая же дочь была по возрасту едва старше Кирама. То есть в самом расцвете сил и лет. И они обе помогали отцу с тяжелой работой и передавали матери все самые главные новости в то время, как их Ахад торговал или убирался. Все же хозяйкой и владелицей оставалась по-прежнему Рауза, проводившая время в комнате наверху.       Работа у Ахада была не из легких. Мало того, что ему приходилось следить за домом, кормить и одевать детей, обслуживать жену, так еще и после того, как ею завладела хворь, ему пришлось и вовсе пойти в женское дело — торговлю. А для этого Ахад несколько месяцев учился считать и писать. И хоть от многих незнакомцев страшную болезнь его жены утаивали, все друзья семьи Раузы знали об их трудном положении. Оттого отец Кирама всегда просил быть с Ахадом как можно приветливее и добрее — судьба у него страшная, хоть он и сильный мужчина.       — Сашэм, Ахад, — тихо поприветствовал продавца за стойкой Кирам, озираясь по сторонам.       — Сашэм, Кирам и Джамал. Ну наконец-то вы пришли, проходите. Жена моя сказала про договор на ткань, и я все ждал и ждал вас.       — А как твоя жена, Ахад-дилат? — осторожно спросил Джамал, разглядывая товар на полках.       — Ну, день на день не приходится. По-разному, — и Ахад застучал деревянными счетами, высчитывая цену ткани.       Кирам медленно пошел вдоль прилавков и пластмассовых вешалок с одеждой, что располагались напротив входа в лавку и неподалеку от длинного прилавка. Там висели сизые женские костюмы, рабочая форма, белье, в коробке лежали носки, на полке стояло несколько пар дешевой обуви. Неподалеку на длинной вешалке покачивались на сквозняке темные однотонные платья, в пакетах лежали платки и повязки, на которые Кирам любил завороженно поглядеть. Разнообразие одежды и легкий хаос, царящий в лавке, добавлял удовольствие изучению содержимого полок и вешалок. Джамал же отвлекся на покрытый стекло прилавок с недорогими серьгами, которые могла себе позволить его семья. Ему явно что-то приглянулось.       — Ахад, а есть у тебя такие же, вот как эти, — Джамал указал пальцем на стекло, — но с красным камнем? Мне красный больше идет.       — Такие? — Ахад медленно наклонился к застекленному прилавку, — да, есть. Померить хочешь?       — Хотел бы, — с нетерпением в голосе ответил он.       — Сейчас сходим померяем. Баргигул! — вдруг воскликнул устало Ахад. — Баргигул, ты меня слышишь?       Ответ донесся не сразу — раздраженный девичий голос из задней комнаты:       — Ну что тебе еще, отец?       — Твоя помощь нужна.       — Отец не мельтеши, я занята!       — Что значит занята, Баргигул? Это по работе. Тут Кирам пришел за тканью для его отца. Тащи ее сюда!       — Сейчас, — отозвалась девушка, на что Кирам взволнованно глянул на завешанный полотном дверной проем.       — Пошли со мной, поищем те сережки, — обратился продавец к Джамалу; выйдя из-за прилавка и взяв того под руку, Ахад увел его в ту самую заднюю комнату.       Кирам тихо вздохнул и снова отвернулся в сторону платьев. Вскоре из-за той же арки появилась девушка, в рабочем грязном костюме с протертыми коленями и тряпкой в заднем кармане ее комбеза. На плече она несла два больших свертка ткани, намотанных на тонкую фанеру. Увидев Кирама, стоявшего неподалеку, девица разулыбалась.       — Здравствуй, Кирам, — сказала она дружелюбно.       Кирам тихо пробормотал себе под нос приветствие и тут отвернулся.       — Вот ваша ткань. Четыре метра слоновой кости и два метра белого шитья, — ножницы в руках Баргигул зазвенели, разрезая в один присест ткань.       Кирам смотрел на нее из-за правого плеча, стоя спиной к прилавку. Пару раз их взгляды чуть было не столкнулись в тот момент, когда Баргигул в очередной раз принялась разглядывать фигуру в зеленом платье.       — И для кого же такая ткань? Уж не ты ли отдал свою руку?       — Нет, — коротко ответил он.       — Как здорово! — еще шире улыбнулась Баргигул, складывая ткань в два свертка. — А то я уже было расстроилась.       Кирам снова отвел от нее взгляд, пытаясь не быть вовлеченным в беседу, ведь говорить с Баргигул ему строго настрого запрещал отец. Кирам не до конца понимал причины этого запрета. Но иногда он чувствовал, как неприлично настойчива была эта девица.       — А ты, Кирам, не собираешься ли, часом, выскакивать, а? — девица подняла столешницу прилавка и вышла из-за него.       — Куда же мне выскакивать? Простите, но не из дома, не из окна — я не собирался, — Кирам осторожно перебирал пластиковые вешалки с одеждой, склонив голову.       — Ну, ты меня понял, так? Не собираешься сделать партию кому-то, а? — Баргигул присела на край прилавка, смотря в его покрытый затылок. Кирам почувствовал этот взгляд на себе, но не дрогнул, спокойно ответив:       — Партию? В шахматы? Да я и играть не умею, что вы, — на его губах играла легкая улыбка.       — Ишь ты, — усмехнулась негромко Баргигул. — Какой же острый у тебя язычок. Кому-то такие строптивые не нравится, а я… а у меня внутри все горит от твоего голоска. Ну правда!       Кирам перестал улыбаться, посмотрел в сторону девицы, что, внезапно спрыгнув с прилавка, оказалась в шаге от него. Кирам плохо видел ее лицо из-за дневного света, что сочился из окон и падал на плечи и спину Баргикул, оттеняя ее фигуру. Но почувствовав невидимое давление, его слегка ослабевшие ноги сделали небольшой шажок назад. Плечом он уперся в вешалку с одеждой. Девица разглядывала его лицо и, ухмыльнувшись, проронила:       — Ну чего же ты убегаешь? Ты всегда так быстро уходишь из лавки. И не успеваю с тобой поговорить. И посмотреть.       Она сделала полшага вперед. Кирам ощутил запах опилок, исходивший от ее комбеза, и перебивающий его аромат недавно выкуренной сигарки. Из-под пыльных сизых прядей на него пристально смотрели два поблескивающих темных глаза. Но взгляд не был добрым. Кирам нервничая, вновь отвернулся от Баргигул.       — Посмотрели и отойдите, — отозвался он, упрямо оглядывая товар.       — А я никогда не насмотрюсь, — негромко ответила девица, опираясь на железную перекладину вешалки и ограничивая Кираму возможность уйти от нее. — И хочу смотреть на тебя дольше пяти минут. А что если я приду к тебе домой? Твоя мать согласится, если я захочу тебя в мужья взять? Как ты думаешь?       Пол словно ушел из-под ног, отчего Кирам слегка качнулся. Его мать уже однажды отказывала женщине, которой он приглянулся. И хотя тогда он уже достиг приличного возраста, ему уже исполнилось шестнадцать лет, но все же его мать посчитала свадьбу неприемлемой. Но как же теперь, спустя несколько лет, как бы к предложению отнеслась его семья?       — Я ведь не могу говорить за мою мать, — ответил Кирам, рассеянно теребя складки платья.       — Ну, хорошо. Тогда я спрошу, и все сама узнаю, а?       Хватка Баргигул твердела. Она была похожа на хищницу, которая загнала небольшого зверька в угол и теперь с удовольствием наблюдала как он, раненный, перепачканный собственной кровью, трепещется прямо перед ней. Кирам молчал, он и не знал, что ответить этой девице. Он не имел права грубить в ответ на такое намерение, но его нутро кричало, когда он представлял, как нарядная Баргигул заявляется в их дом. Голова мутнела.       — Ты так красиво молчишь. И ничего сказать не хочешь? Нравлюсь я тебе, а? — Баргигул, слегка склонивший вбок, принялась заглядывать в лицо Кирама, тот опустил взгляд в пол.       — Уж если меня кто-то заберет, это будете точно не вы, — тихо отозвался он.       — Вот как! — резко воскликнула Баргигул, отчего Кирам, находившийся почти в ее объятьях, вздрогнул. — А вот и увезу!       Баргигул внезапно схватила свободное запястье Кирама и крепко его сжала. В животе у него поселился холод, а руки предательски затрясло. Он вскрикнул:       — Отпусти меня, это не по Закону!       — Закон, не Закон, плевать мне. Я тебя желаю и, черт тебя дери, добьюсь тебя, слышишь?!       Кирам, пытаясь вырвать свою оголенную руку из ее хватки медленно обернулся, встал напротив девицы в непозволительной для них близости, посмотрел ей в глаза. Ее хватка ослабела сама.       Кирам молча медленно помотал головой, его темные терракотовые глаза остекленели, лицо занавесилось печалью. Баргигул тоже зримо изменилась, ее настойчивость, казалось, перешла в стыд. Но только на мгновение. Упрямо глядя на Кирама, она вдруг сощурилась, легко улыбнулась, отстранилась.       — Значит, правильно про тебя люди говорят, — медленно рассудила Баргигул.       — И что же обо мне говорят? — расстроенно спросил Кирам, вжавшись спиной в острые плечики вешалок.       Баргигул лишь загадочно улыбалась в ответ и, не мигая, не отводила взгляд. Казалось, что ее одолели какие-то мысли. А может быть, планы?       — Да разное, знаешь, говорят о тебе. Да это я и вижу. Так просто отказываешь мне? Говоришь дерзко, будто можешь ты так говорить с теми, кто сватается? Сам же Законом меня ругаешь, а соблюдаешь ли его? Все мне про тебя ясно стало, слухи не вымысел.       С этими словами Баргигул по-свойски заправив ладони в карманы отошла на несколько шагов, ступая мимо прилавка. Кирам был неподвижен, а его лицо окрасилось всеми красками грусти, ведь он понимал слова Баргигул. Они словно несколько стрел пронзали его грудь, отчего становилось досадно и больно.       Баргигул на мгновение прислушалась к доносившимся все время тихим звукам из задней комнаты. После обернулась, ее взгляд столкнулся со взором Кирама, и от удивления Баргигул приоткрыла рот.       — Ты что ли плачешь? Кирам, светило мое, не плачь! — она хотела подступиться к нему, но больше не решилась подходить близко. — Прости меня, козу тупую! Она ударила себя по лбу, зажмурившись. А после смяла и скинула с головы мягкую рабочую фуражку. В лучах солнца, падавших из окна, кружила по маленькой лавке белая пыль. Воздух казался горячим, в нем витало пережитое сильное напряжение.       — Слукавила я, вот так. Не слышала я ничего о тебе, ясно? Ну страдаю я по тебе! Мучаюсь! Ты ведь видишь это, зачем меня мучаешь?       Кирам молчал, спрятав загорелые ладони за себя, взгляд его был обращен на облезший деревянный пол и собственные сандалии. Теперь он точно был непреклонен.       — Не молчи же!       — Запретили мне с тобой говорить, — отрезал Кирам, закусывая губы.       Баргигул простояла неподвижно какое-то время, словно обдумывая, что сделать или сказать ему. Но не найдя никакой нужной мысли, девица сплюнула за свое левое плечо, резким рывком вперед подняла свою фуражку, засунула в карман. В этот момент воздух, накаленный их жаром вдруг развеялся — в проходе появились Джамал, держащий свертки, а за ним Ахад, внимательно глядевший на свою дочь из-за плеча высокого покупателя.       — Любишь, не любишь, а я тебя все равно добьюсь! И я тебя увезу! И со мной тебе хорошо будет! Спроси, у кого захочешь — Баргигул-умм-Рауза свое слово держит! Джамал не решался заговорить, но по его виду было ясно, что он тревожился за друга, что словно окаменевшая статуя возвышался у с стены, прикрывая лицо краем платка. Баргигул рванула к выходу, потеснив Джамала. Ахад попытался ее остановить:       — Что это за слова, дочь? О чем вы говорили? — встревоженно вопрошал он, стараясь задержать девицу.       — Не мешай, отец, иди работать! — хрипло ответила Баргигул, несильно подталкивая его к прилавку.       Когда Ахад опомнился, то тут же принялся подсчитывать цену покупки Джамала. Его старые счеты загремели на весь магазин, заполняя своим звуком комнату, что была переполнена тишиной после случившегося. Джамал же поравнялся с другом и пытался тихо с ним заговорить. Но Кирам молчал.       — С тебя Джамал, сорок шесть диаров за серьги и платье. А с тебя Кирам — двадцать за ткань, — его внимательный взгляд из-под нависших темных бровей скользнул к друзьям. Кирам и Джамал расплатились за свои покупки, забрали с собой свертки и направились к распахнутой двери. Встревоженный Ахад остановил их:       — Кирам, постой. Не молвись с матерью об это, хорошо? Ты же понимаешь, что это повлечет проблемы не только для нашей семьи, но и для вашей?       — Хорошо, Ахад-дилат, не буду, — отозвался Кирам.       — Хорошего вам пути, сашэм!       — Сашэм, Ахад, — сказали Джамал и Кирам вместе и покинули лавку Раузы, шагнув навстречу вечернему зною, но не такому обжигающему, как зною, некогда повисшему в лавке, как показалось Кираму.