Мысли

Замерев со старой потёртой фотографией в руках, где он в своём лабораторном халате немного усталыми глазами смотрит на оператора, в голову Гордона целым потоком прорвались воспоминания, которые уже долго настраивались. Спустя столько времени ему наконец удалось ненадолго присесть и побыть наедине с собой. Хотя, после всего пережитого ужаса в Чёрной Мезе, одиночество казалось для него хуже пытки. За те два дня (или же больше? Счастливые часов не считают) ему изредка попадались уцелевшие охранники и учёные, которые были столь беззащитные, что сердце кровью обливалось, когда приходилось их бросать. Интересно, много ли из них выжило? Гордону не хотелось сейчас думать о всех, кто тогда пострадал, они ещё не скоро оставят его в покое, лучше провести эти выделенные минуты с пользой. Фримен аккуратно положил рамку с фотографией на почти полностью гнилую тумбочку и прислонился к стене. Кровать под ним прогнулась и жалобно заскрипела — за все его заслуги ему выделили свою собственную комнату с целой кроватью, а не просто сырым матрасом, хотя Гордон был бы рад и простому коврику, да часику тишины. Он машинально потёр ткань своего рукава между пальцев. Синий костюм, такой же, как и у всех горожан, который уже был на нём, когда он очнулся, был пропитан потом и местами его собственной кровью. Он противно лип к телу и начинал выцветать, что напомнило мужчине о его прежнем гардеробе. Если так подумать, то его заношенные до дыр рубашки и целых две пары брюк неплохо бы вписались в его прикид на данный момент. Он никогда не стремился быть модным, отдавал предпочтение комфорту и практичности одежды, однако гигиена могла плохо сыграться на его внешнем виде. Не раз он появлялся с немытой головой, в грязных ботинках или же заляпанной рубашке, но всё же воспитание не позволяло опускаться до уровня «бомжа». Уже работая в Чёрной Мезе он начал более серьёзно относиться к своей одежде, по большей части из-за подколов Барни — лучшего, и, возможно, единственного друга во всей лаборатории, с которым можно было разговаривать о всякой ерунде на перерывах, выпить после рабочего дня, выслушать парочку конспирологических теорий и, пока начальство не видит, устраивать нелепые споры. Он был младше Гордона почти на 6 лет, что было заметно в его характере. Если Фримен был спокойный, тихий и даже в какой-то степени зажатый, то Барни же был тот ещё балабол и разгильдяй, едкое обаяние которого всегда делало его душой компании. Трудно было представить, что такого человека наняли на должность охраны и выдали ствол. Трудно, но можно. Лёгкое замечание или подзатыльник от рассерженного учёного в миг приводили в чувства Калхуна, и тот подчистую забывал про свои шутки, возвращаясь на пост, где впоследствии мог молча простоять всю смену. В такие моменты Гордон чувствовал уверенность, и мог сам выдать какой-нибудь каламбур, чтобы вернуть Барни прежний задор (что было не так трудно сделать), но в то же время боялся отхватить за свои прогулы. Он и сам не отличался собранностью. Его блестящий ум хоть и компенсировал бесчисленные опоздания и рассеянность за работой, некоторые сотрудники всё же посматривали на него косо, с сомнениями рассуждая, как этот «мальчишка» смог добиться таких успехов. Иногда он и сам не понимал, как и почему всё так удачно подвернулось, но старался не уделять этому так много внимания, а полностью отдаваться своему делу — науке. Уголки рта мужчины слегка приподнялись в ухмылке. Когда-то ведь он целыми ночами мог переписывать всевозможные учебники и исследования по физике, не чувствуя ни времени, ни усталости, поглощая всё больше и больше знаний, а под утро пытаясь кое-как разлепить глаза. Да, он по-настоящему любил учиться, собирать всё больше и больше информации, а потом из всего этого месива выводить новую. Воображение у него было не ахти, но идея сварганить что-то эдакое его манила. Если с реализацией не пойдёт, то он всегда может досконально расписать теорию, со всеми исключениями и побочными эффектами. Всё окружение, весь мир постоянно находится в движении, меняется, превращается из одного в другое, и всё это можно вывести на бумаге. Но на всё это букв не хватит. Гордон мечтательно посмотрел в окно. Сегодня небо было пасмурное, лишь изредка лучи солнца пробивались сквозь пелену туч. Обычно, в такие дни внутри царили умиротворение и сонливость, но не сейчас. Гордон задумался, во что превратил этот мир, и на груди становилось всё тяжелее. Господи, уж лучше бы его тогда уволили, чем отправили в тестовую камеру. Хоть на протяжении всех его похождений он доказывал себе, что в Каскадном резонансе нет его вины, какая-нибудь проронённая фраза повстанца «Это всё учёные из Чёрной Мезы…» заставляла Фримена молчаливо взвыть, затаптывая себя в землю. Он никогда не сможет отмыться от своей вины, от всей этой грязи и от последствий его действий. В конце концов он никакой не герой, каковым его все считают, он просто учёный в защитном костюме, которому удалось выжить. Но как вбить это в голову остальным? Что ему надо сделать, чтобы они перестали слепо идти за ним и ждать от него какого-то чуда? (…Почему они не послушали?..) Он не хочет ни с кем сражаться, не хочет рисковать своей жизнью и жизнью других, не хочет вновь и вновь обливаться своей и чужой кровью, не хочет жить одним днём. (…Гордон не должен всё это выслушивать, он высококвалифицированный профессионал…) Хотя, его вообще кто-нибудь спрашивал? Для него нет слова «хочу», есть только «надо». Ему *надо* направлять повстанцев, ему *надо* разобраться с комбайнами, *надо* разгребать всё то, что сам натворил. Похоже, что только ради этого его ещё оставили в живых — отыгрывать свою роль до последнего. Перевязанная рана на боку начала стонать из-за неудобной позы. Фримен просунул руку под кофту, дотронулся до перевязанного места и почувствовал какую-то неприятную слизь на пальцах. Бинт пропитался, пора менять. Да уж, перебить целые полчища комбайнов, а потом подорваться на бочке, угодив на кусок торчащей железки мог только он. Иногда он сам удивляется, что при всех его ранениях он ещё в состоянии ходить, не говоря уже о его шансах выжить в принципе. Хоть он и проходил специальные тренировочные курсы в Чёрной Мезе, которые также включали в себя обучение навыкам владения огнестрельного оружия, всё равно это были лишь базовые знания, которые на его должности и не пригодились бы вовсе. Но так сложилось, что Гордону пришлось на ходу доучиваться всем азам выживания на поле боя, попутно пополняя арсенал, отбирая автоматы у мёртвых военных. И как же это было страшно и одновременно противно. Рука мёртвой хваткой вцепилась в свою игрушку, и её буквально приходилось отдирать. А порой казалось, что лежачий сейчас резко подскочит и в миг снесёт тебе голову. Но самое страшное было когда заканчивались патроны. Тогда, крепко сжав монтировку, которой бы он вряд ли воспользоваться таким образом в привычной обстановке, нужно было тихо подкрадываться к самому отстранённому от отряда военному или же заманивать его каким-нибудь грохотом в маленькую каморку (что было ещё опаснее, так как они часто ходили на разведку группами) и бить, бить что есть мочи! По голове, по шее, раздирать грудь, лишь бы он не встал. По первой это казалось нереально — что он, обычный хиленький очкарик, пусть и в своём костюме и сжатой в руке железной кочеряжкой, может сделать натренированному солдату армии США? Оказывается, много чего. Фримен никогда бы не подумал, что может так хорошо думать в критических ситуациях. Он выносил первого, второго, третьего, облепленными коркой страха глазами, что придавало автономности его действиям. Но когда он приходил в себя, то впадал в ещё больший ужас, когда стоял, как будто на сцене, окружённый изуродованными трупами, полностью покрытый красным гримом. В такие моменты мужчине приходилось самому вдалбливать, что иного выхода не было, начать делить всё на чёрное и белое, на доброе и злое, хотя понимание того, что эти люди просто выполняли поручение (как и он сам тогда), всё ещё сидело в голове. Но он боялся не морпехов, он боялся крови. Хотя, как её боятся? (Гордон ещё немного подёргал противный бинт) Наверное, это слово не подойдёт. Противился? Неприемлил? Слишком официально. Весь свой путь он был покрыт несмываемой кровью людей и этих инопланетных тварей, что являлось грузом, потяжелее тонны оружия. Мужчина резко высунул руку из-под кофты и нахмурился. Опять всё идёт к одному. Как только ему удаётся остаться наедине со своими мыслями, в голову вновь лезет весь прожитый кошмар, как бы он ни старался уйти от него. Даже во сне, который вообще является чуть ли не самым редким и желанным плодом на данный отрезок времени, он никак не может успокоиться. Ему банально не удаётся улечься, всё время хочется оббежать местность взглядом, чтобы в который раз убедиться, что за грязными стенами с ошмётками обоев никто не готовит засаду, или повернуться на другой бок и обратно, пытаясь заглушить боль или свои мысли, проверить наличие оружия под рукой, а если такого нет, то моментально приняться искать его. Но это ещё цветочки — как он заметил, длительное ношение костюма всё-таки оставило след на его организме. У него развилась зависимость от него. Не только от морфия, периодическая доза которого также сделала своё грязное дело, но и то ощущение защиты и «второй кожи», которое они с костюмом обрели за всё проведённое друг с другом время. Сейчас HEV пятой марки лежал частично разобранный на полу. По-другому его не снять. С каждой впивающейся минутой Гордон всё больше осознавал своё желание вновь быть скованным потрёпанным металлом и еле дышащей тканью. Даже в пустой комнате он чувствовал себя голым, слабым и беззащитным, ему рефлексивно хотелось сжаться внутрь своей «первой, такой хрупкой кожи». Наверное, это всё же была плохая идея снимать костюм. Пускай даже разряженный, он безвозмездно брал на себя урон от падения, токсичных отходов или шальной пули. Чем дольше он смотрел на металлические обрубки, тем сильнее начинало биться его сердце от всех возможных сценариев, в которых он мог бы погибнуть. Их всех не перечислить: начиная от простого вывиха шеи, заканчивая полностью разорванной тушкой. По комнате пронёсся лёгкий холодок, скорее всего из-за многочисленных щелей в комнате. Фримен машинально обхватил себя руками и почувствовал, как выпирают его рёбра. Он всегда был худощавый и с трудом толкал даже ту тележку в тестовой камере, ну а теперь пришло время его организму поглощать оставшиеся калории, так как даже сам мужчина не мог вспомнить, когда в последний раз ел. Возможно, как раз в то утро перед тестом, но едой это сложно назвать — растворимый кофе и какая-то сухая печенюшка. Хотя, и с этим завтраком пришлось распрощаться, когда Гордон впервые наткнулся на ошмётки своих бывших коллег. С того момента голод постепенно начал утихать, и сейчас Фримен мог даже заявить, что совсем его не ощущает. Но если такая резкая диета ещё позволительна, то физические нагрузки, которые продолжаются до сих пор, не очень. Несомненно, он стал значительнее мускулистей, но какой ценой. Всё тело постоянно ломило, руки периодически начинали дрожать, держа простую корягу, суставы как-то подозрительно звучно похрустывали, ноги можно было ампутировать и без наркоза. Кажется, что из него выжимают все последние соки. За дверью послышались отчётливые шаги и скрип деревянных полов. К своему же удивлению, он догадался, кто мог направляться к его комнате. И действительно, как в воду глядел: в двери показалось смуглое лицо его спутницы. Поначалу её взгляд выискивающе рыскал по комнате, но как только она наткнулась на Гордона, сидевшего на кровати и уставившегося туманными глазами в дверной проём, он сразу обмяк. –Ты как тут? — её голос тоже казался мягче. Фримен пожал плечами. Приняв это как «нормально», она проинформировала: — Кляйнер попросил зайти к нему. Он что-то хотел обсудить с тобой, — на пару секунд она замолчала, увидев, как мужчина потускнел. — Можешь не торопиться, вряд ли это что-то срочное, но если что, я тебе всё доложила! — она изобразила «пистолетик» пальцами и захлопнула дверь. Гордон всё ещё смотрел в сторону фантома девушки. Он никогда бы не подумал, что будет так близко общаться с женщиной, при этом не чувствуя себя не в своей тарелке, а наоборот — ощущая опору и полный комфорт. Он был довольно застенчив, и никогда этого не отрицал, поэтому когда его при всей аудитории хвалили, или же когда назначили работником месяца, и коллеги (а тем более девушки) лично пришли его поздравлять, он тупил глаза, чувствовал жар на лице и вообще хотел, чтобы всё поскорее замялось. Сейчас же похвалы Аликс за меткий выстрел, за помощь в открытии дороги или за оправданные надежды на «спасителя» проходили сквозь него, оставляя тёплый след. Хотя, порой своими шутками в несомненном стиле Барни ей всё-таки удавалось выбить его из строя. (Твой костюм растягивается на двоих?) За такой короткий срок в его глазах она стала настоящим боевым товарищем, за которого он пойдёт хоть в огонь, хоть в воду. Их связывала не только одна цель, но и та самая ворт-связь (как бы она не проявлялась), что несомненно сближало и выделяло их из ходячей толпы. Но вопросы этой толпы по типу «Это твой парень?» становились настолько частыми, что ему самому начинало казаться, что их дружба переходит границы значения этого слова. Конечно, это полный бред. Фримен больше бы поверил в существование бога, чем в то, что именно в эти нелёгкие времена, именно тогда, когда одиночество давило больше обычного, ему начнёт строить глазки типаж девушки, который он высмотрел в одном из подобранных Барни журналов эротического содержания. По правде сказать, Гордон задумывался обзавестись подружкой только в те моменты, когда Калхун говорил о своей девушке, по второму кругу рассказывая, как они встретились, какая у них, цитирую: «Невероятно сильная связь полей» (может *это* ворт-связь?) и как ему с ней повезло. Гордон больше чем догадывался, что у этих ребят не всё так гладко, как описывает его друг, но всё же хотелось в это верить. С какой бы страстью физик-теоретик тогда не отдавался науке, мысль отдаться любимой в постели начинала казаться не такой уж абсурдной, и даже заманчивой. Но весь интерес полностью испарялся, когда обеденный перерыв заканчивался и нужно было возвращаться к бумагам. Его перерыв, возможно, с последующим обедом, тоже закончился. Он аккуратно приподнялся, и, скорее для виду, ухватился за забинтованный бок, прикрыв глаза. Фримен оглядел комнату, подозревая, что это последний раз, когда ему дадут вот так просто посидеть. Пускай так, всё равно ничего хорошего в голову не лезет.