Да будет свет

Когда Каору не появился и на третьем уроке, Коджиро забеспокоился. Пусть его друг и походил на бунтаря и прогульщика, на самом деле он очень прилежно учился и был лучшим в классе. Ему случалось пропустить один-два урока, укатавшись накануне до изнеможения, но целых три? Должно быть, что-то случилось. Стараясь не привлекать внимания преподавателя, Коджиро выудил из кармана телефон и быстро напечатал: «эй, ты в порядке? ты где?» Ответ пришел не сразу, и Коджиро уже собирался отпроситься «в туалет» и позвонить Каору, когда короткая вибрация все же оповестила его о новом сообщении. «заболел» Коджиро нахмурился. Такой лаконичный ответ только сильнее встревожил его. Чем заболел? Простуда? Или что-то серьезнее? Кинув быстрый взгляд в сторону преподавателя, он набрал еще одно сообщение: «простудился?» Каору болел редко, и вчера, когда они по обыкновению расстались около его дома, он выглядел вполне здоровым. Начинался дождь, но на Каору разве что пара капель упало, прежде чем он скрылся за дверью. Коджиро поглядывал на телефон чуть ли не каждую минуту, но ответа от Каору все не было. Может, ему нужна помощь? Каору упоминал, что его родители уехали на несколько дней к дальней родне в Томигусуку. Если ему плохо, они не смогут о нем позаботиться… С трудом досидев до конца урока, Коджиро торопливо запихал учебники в сумку и вихрем слетел по лестнице, едва не сбив с ног какого-то младшеклассника. Он вытащил скейт из локера, закинул на его место учебники и, захлопнув дверцу, поспешил к выходу из школы. Сбежав с крыльца, он без промедлений вскочил на скейт и со скоростью света пронесся по двору к воротам, не обращая внимания на гневные окрики охранника. Улицы были еще влажные после вчерашнего ливня, и скейт слегка вело, но Коджиро почти не замечал этого. Он привык кататься и в худших погодных условиях: это была возможность лишний раз потренировать баланс и «чувство доски», как выражался Каору. На небе не было ни единого облачка, солнце слепило глаза, теплый воздух пах травой и немного — озоном; болеть в такую погоду наверняка особенно обидно. …Надо подумать, чем порадовать Каору. *** Из болезненной, маревной дремы Каору вырвали странные звуки со стороны окна. Будто крупные капли дождя неритмично барабанили по подоконнику. Только вот дождь уже не шел: сквозь узкую щель между шторами в комнату проникали яркие солнечные лучи. «Наверное, просто с крыши капает», — подумал Каору, переворачиваясь на другой бок. Все тело ломило, веки были тяжелыми, горячими, и в пересохшем горле больно царапало. Надо же было так умудриться! Под руку попалось что-то пушистое, дрожащее, жалобно пискнуло, и Каору слабо улыбнулся. Ну заболел и заболел, подумаешь. Зато… Странный стук повторился, и стало понятно, что это не дождь. Кто-то кидался ему в окно мелкими камушками. Ясно. С трудом заставив себя подняться, Каору добрался до окна и раздвинул шторы, тут же зажмурившись: полуденное солнце, пусть и приглушенное раскидистой кроной граба, слепило глаза и усиливало болезненную пульсацию в висках. Щурясь, он прислонился пылающим лбом к стеклу. Так и есть: внизу маячила зеленая вихрастая макушка. Каору открыл окно и поежился от ворвавшегося в комнату легкого ветерка. — Ты чего тут делаешь? — просипел он. — И зачем окно, мог в дверь позвонить! Родителей все равно нет дома. — Ты же заболел, не хотел тебя гонять по лестнице, — ответил Коджиро, нетерпеливо постукивая ногой по лежащему у дерева скейту. На запястье он удерживал пакет с эмблемой местного супермаркета. — Не стой на сквозняке, я сейчас. Ловко, как и множество раз до этого, он вскарабкался по корявому стволу и, крепко обхватив толстую ветку одной рукой, протянул пакет Каору. — На, а то я с ним сейчас свалюсь отсюда нафиг. — Лазаешь как макака, — прокомментировал Каору, принимая пакет. Он оказался тяжелым, и Каору поставил его на пол у стола. Коджиро с легкостью перелез через подоконник и стянул потертые кеды, привычно запихнув их под батарею. - А скейт? - Потом заберу. Вряд ли кто-то решит перелезть через ваш жуткий забор, чтобы спереть мой скейт. - Ты же перелез. - Я по важному делу! Простудный жар стал ощутимее, расползшись со лба по щекам и шее. Каору начало знобить и он залез обратно под одеяло, замотавшись в него, как гусеница в кокон. Коджиро закрыл окно, тщательно задернул шторы, оставляя комнату в мягком теплом полусвете, и с беспокойством повернулся к нему. — Так что случилось? Простудился, да? — Он присел на край кровати, приложил широкую ладонь ко лбу Каору и нахмурился. — Ты весь горишь… Ой, твою мать! Откуда здесь котенок?! Каору подхватил взъерошенного черного малютку, испуганно выглядывающего из одеяльных складок, и посадил себе на грудь. Тот протяжно мяукнул и тут же перебрался на плечо, трогательно тыкаясь носом в шею и когтя маленькими лапками помятый ворот футболки. Коджиро уставился на это, приподняв одну бровь. — Он залез ко мне в сад вчера ночью, — пояснил Каору, почесав котенка за ушком указательным пальцем. — Пищал и пищал, жалко было слушать. Я вышел его искать, ну и… — Блин, Каору. Ливень же был… Ты небось даже куртку не надел, да? Каору кивнул. По правде говоря, он и кеды натянул на босу ногу. Но это же была экстренная ситуация! — Это была экстренная ситуация, — повторил он вслух. В горле запершило, и Каору закашлялся. Коджиро нахмурился, поднялся с кровати и принялся рыться в принесенном пакете. — Экстренная ситуация, — бормотал он себе под нос. — Ты хоть ел? — М-м, — промычал Каору, отрицательно мотая головой. Сил не было на то, чтобы даже умыться, не говоря уж о завтраке. — А лекарства принимал? — М-м. Не знаю, есть ли они у меня. Я давно не болел… Котенок пушистой пиявкой присосался к голой коже у ворота футболки. Каору понимал, что малыш просто принимает его за огромную кошку-маму, но приятнее было думать, что он пытается таким образом его лечить. — Горе ты мое, — досадливо сказал Коджиро, вытаскивая из пакета несколько упаковок с лекарствами. — Ну ничего, спасательный отряд уже здесь. Сейчас примем меры. …Коджиро пришел, чтобы позаботиться о нем, и это наполнило сердце Каору восторженным теплом, но в полной мере насладиться этим приятным чувством мешал сильный жар и прочие простудные симптомы. Голова, казалось, весила целую тонну, в ушах время от времени противно звенело, а в горле пересохло, отчего оно ныло еще сильней. — Не надо никаких мер… лучше водички принеси, — выдавил он. Ему немедленно впихнули в руки пластиковую бутылку. — Ты весь магазин скупил, что ли? — удивился Каору. — Угу. Пей давай. Дурацкая крышечка никак не хотела поддаваться, и Коджиро с театральным вздохом отнял у Каору бутылку. — Ты совсем как дохлая медуза, — подшутил он, с легкостью отвинчивая крышку и помогая Каору приподняться. Котенок с недовольным мявканьем свалился с его плеча на измятые подушки. — Эта твоя кошачья запиздюлина и то тебя на обе лопатки сейчас положить может. Каору закатил глаза и сделал глоток. Ответные колкости на затуманенный ум не приходили. Коджиро обнимал его, поддерживая в сидячем положении, и Каору прислонился головой к его плечу, почувствовав, как рука на его спине слегка напряглась. Ничего, потерпит, не такой уж он и тяжелый!.. Напившись, Каору почувствовал себя чуть легче, но опустился на постель с самым страдальческим стоном, на который был способен. — Ладно, мшистоголовый! Раз уж ты ради меня сбежал с уроков, так и быть, позволю тебе кормить меня и лечить. — О, благодарю за оказанную мне высокую честь, прекрасная принцесса! — парировал Коджиро и, хитро сверкнув глазами, поймал запястье Каору и поднес к губам. От неожиданного и такого интимного прикосновения по коже разбежались острые мурашки, и Каору в панике отдернул руку. — Т-ты чего, п-придурок! — тоненько воскликнул он и тут же закашлялся. Лицо Коджиро тут же вновь приняло серьезное выражение. — Не ори, — сказал он, натягивая ему одеяло едва не по самые уши. — И вообще поменьше разговаривай. Пойду приготовлю чего-нибудь для тебя и твоей шмакодявки, а потом лекарства будешь пить, болезный. Каору возмущенно скривил губы на последнем слове, но возражать не стал: говорить и впрямь стоило поменьше. Коджиро подхватил пакет и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой, но тут же заглянул обратно и помахал зажатым в руке смартфоном. — Если что понадобится, кинь гудок. Через несколько минут он уже звенел на кухне посудой, насвистывая незатейливую мелодию. Коджиро часто бывал у него, даже оставался с ночевкой, когда сил после долгого катания уже не хватало на то, чтобы добраться до собственного дома. Каору всегда было комфортно рядом с другом, но сейчас ощущение его присутствия было особенно приятным. Оно обволакивало, как теплое одеяло, которое Коджиро тщательно подоткнул, прежде чем выйти из комнаты. Будучи лучшими друзьями еще со средней школы, они давно привыкли заботиться друг о друге: заклеивать пластырем разбитые коленки, делить одно бенто на двоих, если кто-то в спешке забыл взять еду из дома, подтягивать друг друга по учебе и прикрывать в случае чего перед родителями или учителями. Но только сейчас у Каору мелькнула мысль, что забота Коджиро этим не ограничивается. Что, возможно, он всегда-всегда будет рядом и не исчезнет даже тогда, когда их выбросит во взрослую жизнь, где каждый должен будет выбрать собственный путь. Каору понял, что очень хотел бы этого; от этой мысли ему стало и тепло, и радостно, и немного страшно, как бывает, когда ты нерешительно мнешься перед почтовым ящиком, в котором должно лежать долгожданное письмо. Глаза щипало от жара; он прикрыл тяжелые веки, вновь проваливаясь в беспокойный сон; котенок копошился в его разметанных по подушке волосах и урчал с громкостью, неожиданной для такого маленького и тощего существа. *** Коджиро впервые хозяйничал на кухне Каору, но особых неудобств не испытывал. По большей части все здесь было устроено так же, как и у него дома: кастрюли и сковородки в нижних шкафчиках, чашки и тарелки — в верхних, а столовые приборы занимали два выдвижных ящика в буфете у плиты. Единственное существенное различие было в том, что здесь царил почти маниакальный порядок. Тарелки были тщательно разделены на аккуратные стопки по размерам и сервизам, ложки, вилки и ножи лежали по своим ячейкам ручка к ручке, а в отсек с кастрюлями не затесалась ни одна случайная сковорода. Коджиро к такому не привык: на собственной кухне он в прямом смысле слова властвовал над хаосом. Там, конечно, всегда было чисто, но тратить время на «магическую уборку» его мать не могла себе позволить. В конце концов, она воспитывала четверых детей. Кроме того, кухня семьи Сакураяшики отличалась минималистичным дизайном с преобладанием в интерьере белых и кремовых оттенков. Благодаря этому она казалась просторной и светлой, но, по скромному мнению Коджиро, была невообразимо скучной. Единственным ярким пятном среди этого царства стерильной чистоты были пышные комнатные растения на подоконнике. Но и они были расставлены строго по размеру. Коджиро вздохнул. Хорошо хоть в комнате Каору обстановка повеселее, пусть и там тоже никогда не бывало откровенного бардака. «До сих пор не бывало, — мысленно поправил себя Коджиро, — теперь у Каору котенок». Он разложил на столе нужные продукты и приступил к делу. Кулинария всегда была для Коджиро сродни магии. Он соединял ингредиенты в нужных пропорциях (иногда выводимых опытным путем), совершал с ними таинственные манипуляции — и они превращались в нечто совершенно иное. В блюдо, которое приносило не только насыщение, но и наслаждение — а разве не в этом суть самой жизни? Мама всегда с охотой уступала Коджиро место у плиты, зная, как ему нравится готовить, и благодаря частой практике навыки Коджиро росли с космической скоростью. Как и в скейтбординге, в кулинарии он тоже постоянно тянулся к чему-то новому, бросая вызов самому себе ради совершенствования своих умений. Впрочем, сейчас перед ним не стояло задачи приготовить какое-то изысканное и сложное блюдо: куриный бульон и рис с овощами куда больше подходили для питания во время болезни. Но Коджиро не удержался от желания порадовать друга чем-то повкуснее и купил в магазине, среди прочего, килограмм вишни и упаковку муки. Каору был самым настоящим сладкоежкой. Шкварчали на сковороде овощи, побулькивал в кастрюле бульон, а Коджиро, насвистывая, взбивал в круглой металлической миске яйца с сахаром. Он не стал пользоваться миксером, чтобы не потревожить Каору, и сделал выбор в пользу старомодного венчика. Когда бульон и рис были готовы, а пирог отправился в разогретую до нужной температуры духовку, Коджиро установил таймер на полчаса и поднялся с подносом в комнату Каору. Тот свернулся в центре кровати, подтянув худые бледные коленки к груди и обняв себя руками; одеяло сбилось в его ногах в бесформенный ком. Котенка рядом видно не было, и Коджиро собрался было отправиться на поиски, когда из угла донеслось шуршание. Найденыш старательно копался в коробке с песком, приспособленной вместо лотка. «Такой маленький, а уже соображает», — удивленно подумал Коджиро, припоминая, скольких усилий стоило приучить к лотку их собственного кота, которого Азуми вот так же притащила с улицы, когда ей было пять. Он поставил поднос на край стола, заваленного книгами по программированию, инструментами и детальками микросхем, сел на кровать рядом с Каору и тронул его за плечо. Кожа обжигала пальцы. — М-м… Жарко, — не просыпаясь, пробормотал тот. — Зонтик… зонтик принеси… Коджиро сочувственно хмыкнул, убрал с влажного лба Каору розовую прядку волос, заведя ее за ухо. — Каору, просыпайся. Надо поесть и принять таблетку. Тогда и жарко не будет. Каору недовольно застонал, но все же приоткрыл покрасневшие глаза. — Обещаешь? — спросил он, совсем по-детски надув губы. — Обещаю, — сказал Коджиро, чувствуя себя немного странно при виде такого непривычно размякшего, дезориентированного Каору. — Тогда ладно. — Каору неуклюже перевернулся и начал слезать с кровати. — Пошли… — Куда пошли? — удержал его Коджиро. — Я все сюда принес. Не вставай. — В кровати есть не положено… — Школу пропускать тоже не положено, но ты болеешь. Каору счел это вполне убедительным аргументом и больше спорить не стал. Коджиро помог ему сесть, подложив под спину побольше подушек, и поставил ему на колени поднос. Мрачно взглянув на кружку с густой ароматной жидкостью, Каору глубоко вздохнул. — Вот не надо этого, — не удержался Коджиро. — Я даже бульон вкусно готовлю. Пей давай. — Самовлюбленный павлин, - недовольно буркнул Каору. — Болезный фламинго, - не задумываясь, парировал Коджиро. Каору умудрялся выделываться даже в таком состоянии: поднеся кружку ко рту, он скорчил такую гримасу, что Коджиро на краткий миг даже засомневался в своих кулинарных способностях. Впрочем, после первого же глотка брови Каору удивленно поползли вверх и он медленно, но жадно допил все до конца. Коджиро улыбнулся. — Ну как? — Терпимо, — капризно заключил Каору, возвращая Коджиро пустую чашку. Коджиро приподнял бровь и передал Каору тарелку с жареным рисом и овощами. — Теперь это. — Слишком много, я все не съем. Меня подташнивает, — пожаловался Каору. Коджиро вздохнул. Он и так положил Каору вдвое меньше обычной порции. — Хотя бы чуть-чуть. Нельзя принимать таблетки на голодный желудок. Кстати, где у тебя градусник? — Не знаю. Коджиро не удержался и закатил глаза. — Обалдеть, Каору, да ты бы так и помер тут, если бы я не пришел! — Наверное, — неожиданно покладисто согласился Каору, ковыряя вилкой рис. — Но ты же пришел. Несмотря на капризы, Каору все же с удовольствием съел всю порцию и теперь со страдальческим видом возлежал на подушках, зажав под мышкой найденный в ванной градусник. Ртутный столбик поднялся до 38,5, и Коджиро, скормив другу двойную порцию жаропонижающего, заварил ему имбирно-медовый чай. Котенку досталась курица, на которой варился бульон, и он уплел ее, урча как трактор. — Ты как? — спросил Коджиро, вглядываясь в бледное лицо Каору. — Ничего… Спать хочется. Коджиро кивнул. — Давай под одеяло, надо проветрить. Он приоткрыл окно и, вытащив котенка из собственного правого кеда, посадил его рядом с Каору. Благодарно пискнув, малыш немедленно принялся устраивать гнездо в его волосах. Коджиро прекрасно понимал его выбор. Волосы Каору были мягкими, даже если растрепывались, и всегда приятно пахли не то цветами, не то какой-то кондитерской сладостью. — Спи, ботаник, — сказал он, взглянув на часы. Пирог нужно было вытащить из духовки через пять минут. — Не вздумай раскрываться. Я скоро вернусь. Каору согласно угукнул, показательно натягивая одеяло до самого носа, и Коджиро, состроив на всякий случай строгое лицо, отправился на кухню разбираться с пирогом. *** К вечеру Каору стало лучше. Он проспал почти весь день и, когда, наконец, очнулся от душной дремоты, обнаружил Коджиро у своей кровати. Тот сидел на полу, скрестив ноги, и что-то читал в смартфоне. Шторы на окне были чуть раздвинуты: солнце клонилось к закату и больше не слепило глаза. Розоватый вечерний свет смягчал черты лица Коджиро, высвечивая едва заметные веснушки. Меж бровей Коджиро пролегала складка, как всегда, когда он о чем-то размышлял; время от времени он взлохмачивал волосы, медленно пропуская сквозь пальцы зеленые пряди, и Каору охватило внезапное желание тоже погладить его по голове. В последний момент осознав, что делает, он остановил пальцы в паре сантиметров от макушки Коджиро и, уведя руку в сторону, аккуратно коснулся его плеча. Коджиро дернулся от неожиданности и резко повернул к нему голову, накрыв ладонь Каору своей, широкой и загорелой. — Проснулся? Тебе лучше? — хриплым, будто спросонья, голосом, спросил он. Рубиновые глаза смотрели внимательно и заботливо, и сердце Каору, дернувшись, вдруг взяло быстрый темп. Сейчас, когда Коджиро сидел у его кровати, грея его пальцы в своих, Каору вдруг почувствовал себя дома куда сильнее, чем обычно. Это чувство разлилось теплом от места соприкосновения их рук по каждой клеточке его тела и свернулось в центре груди пушистым комом сахарной ваты. Смутившись, Каору осторожно высвободил руку; пальцы Коджиро дернулись, будто он не хотел ее отпускать. — Кажется, лучше. Ты так и просидел тут все время? — Куда я денусь? — Ну… у тебя наверняка есть дела поинтереснее, чем нянчиться со мной. Коджиро хмыкнул и повернулся к кровати уже всем корпусом. — Любые дела интереснее, если мы делаем их вместе. — О, — пробормотал Каору, смущенный такой откровенностью. — Ясно. — Каору, ты же мой… — Коджиро запнулся, отведя взгляд, и продолжил: — Мой лучший друг. Я не могу бросить тебя в таком состоянии. И вообще… И вообще тебе пора мерить температуру! — Он поднялся с пола и сладко потянулся, хрустнув суставами. — Скрипишь, как дед несмазанный, — не удержался от шпильки Каору. — А! Язвишь, розовая феечка! Я понял, температуру можно не мерить, ты здоров. — Коджиро, тем не менее, протянул ему градусник. — Есть хочешь? — Опять бульон? — Тебе не понравилось? — притворно надулся Коджиро. — Бульон все равно остается бульоном! — упрямо сказал Каору, не желая признавать, что конкретно этого бульона он мог бы выпить целую кастрюлю. Но сейчас у него проснулся аппетит, и хотелось чего-то посущественнее. — А рис еще остался? — спросил он под жалобный аккомпанемент бурчащего желудка. Коджиро широко ухмыльнулся. — Я принесу. — Нет, погоди, — остановил его Каору. — Я лучше все же спущусь на кухню. Мне еще душ надо бы принять… — Донести тебя до ванной? — подмигнул Коджиро. Каору вспыхнул до корней волос, стоило ему представить эту картину. Она была ему… не совсем противна. Руки Коджиро, крепко и надежно поддерживающие его под лопатками и коленями, мягкое тепло его тела, широкая грудь к которой так хорошо прислониться щекой… Полгода назад Коджиро начал ходить в зал, и хотя на первый взгляд результат еще не был виден, Каору все же отмечал, что друг стал немного рельефнее. Ему пришлось хорошенько напрячься, чтобы скрыть смятение за возмущеным шипением: — Придурок! Может, ты мне и спинку потереть собрался? — А что в этом такого? — с вызовом спросил Коджиро. Каору удовлетворенно отметил, что и по его щекам мазнул легкий румянец. — Если надо, и спинку потру! — Размечтался, — буркнул Каору, крепче зажимая градусник под мышкой. Судя по тому, как горело лицо и шея, он должен был показать минимум тридцать девять градусов, если не все сорок. Но, к его великому удивлению, температура оказалась субфебрильной. До ванной комнаты Каору все же добрался без посторонней помощи и спинку себе потер сам. А о том, что в душе пришлось немного задержаться благодаря дурацким и совершенно неуместным фантазиям о том, как по его телу скользили бы покрытые мыльной пеной загорелые руки, он твердо намеревался забыть. Или, по крайней мере, унести эту тайну с собой в могилу. Переодевшись в чистое, Каору собрал мокрые волосы в пучок, завернулся в мягкий клетчатый плед и спустился в кухню к Коджиро и рису с овощами. За окном уже стемнело, и кухня была залита ярким белым светом диодных ламп. Каору поморщился и повернул колесико регулятора, сбавляя интенсивность освещения. — Котенка запер в комнате, чтоб не потерялся в ваших хоромах, — сообщил Коджиро, потягивая кофе из большой кружки, которую Каору держал специально для него. — Ты что с ним будешь делать, оставишь? Тебя предки вместе с ним не выгонят, как тогда? Каору тихо усмехнулся. Год назад, когда Каору пробил себе губу, родители посчитали изгнание непутевого сына из дома эффективным воспитательным методом, но явно не рассчитывали, что им придется уговаривать его вернуться назад. Большая семья Коджиро не имела ничего против лишнего рта, обитающего в комнате старшего сына; напротив, когда через две недели Каору все же вернулся в отчий дом, все искренне огорчились: мать Коджиро, заверила его, что он может приходить в любое время дня и ночи и крепко обняла на прощание, а Азуми и вовсе расплакалась и убежала к себе. Коджиро, смеясь, рассказал ему потом, что его младшая сестренка твердо решила выйти замуж за «самого красивого на свете Каору-куна», когда вырастет. — Может, и выгонят. Тогда тебе придется терпеть у себя нас обоих, потому что я не собираюсь избавляться от Кляксы. — Клякса? — Коджиро расхохотался, запрокинув голову и обнажив ряд ровных белых зубов. — А ему подходит! Да и тебе. Твоя каллиграфия идеальна до тошноты, должна же хоть где-то у тебя быть клякса… — Уж лучше такая клякса, чем все эти жуткие помарки в твоих тетрадях… Ты как будто в джунглях вырос, дикарь. — Каору отправил в рот большую ложку риса. — Кштати, шем это пахнет, Кож-жиро? — Он потянул носом: тот, хоть и был немного заложен, все же улавливал слабые эманации сладкой выпечки. — А? О чем это ты? — Коджиро принял невинный вид, но Каору на это не купился. — Доставай уже свой сюрприз из духовки, готов поспорить, ты только и ждешь удобного момента выпендриться. — Никакого сюрприза, пока не доешь суп! — Коджиро многозначительно кивнул на кастрюлю с бульоном, и Каору возмущенно пихнул его локтем. — Ай! Так-то ты благодаришь своего спасителя! Ладно, ладно, но для этого надо заварить чай, окей? — Заваривай, — великодушно согласился Каору. — Чай вон в том шкафчике, на второй полке. — Уже знаю. Каору откинулся на спинку стула, расслабленно наблюдая за Коджиро. Тот вел себя так легко и непринужденно, словно это Каору был у него в гостях, а не наоборот: насвистывал себе под нос, хлопал дверцами шкафов, гремел посудой и ритмично стучал керамическим ножом по доске, шинкуя имбирь. Этот хаотичный, шумный зеленоволосый юноша казался совершенно чужеродным элементом на кухне уважаемого семейства Сакураяшики, наполняя жизнью каждый миллиметр выхолощенного и стерильного пространства. Для Каору, с детства задыхавшемся в клетке правил, традиций и обязательств, Коджиро всегда был глотком свежего воздуха. Его присутствие придавало уверенности в себе, толкало на смелые и порой рискованные поступки, ни об одном из которых Каору ни разу не пожалел: опьяняющее чувство свободы, бьющий в голову адреналин и восхищенный взгляд Коджиро стоили того. На плите мерно шумел, вскипая, электрический чайник. Каору кутался в плед и обнимал себя за плечи, чтобы ненароком не рассеять мягкое тепло, ровно вибрирующее под солнечным сплетением. Коджиро был рядом. Все было хорошо. *** Коджиро смотрел, как Каору, прищурив глаза, пробует пирог, и изо всех сил пытался не рассмеяться. Он зачем-то устроил из этого целое шоу: нарочито медленно отделил вилкой маленький кусочек, обнюхал и осмотрел со всех сторон, прежде чем наконец отправить в рот. Наигранное подозрение на лице Каору тут же сменилось искренним восхищением, и он, блеснув глазами, принялся уплетать угощение за обе щеки. Коджиро, хоть и готовил этот десерт впервые, был уверен в результате — в конце концов, сам попробовал перед тем, как предлагать Каору. Но все равно облегченно выдохнул, видя, что другу действительно понравилось. Не зря старался. — Обалдеть, — сказал Каору, собирая вилкой последние крошки с блюдца. — Почему я раньше этого не пробовал? — А я раньше этого не готовил. Будешь еще? — Ты с первого раза приготовил такую вкуснятину? Коджиро, да у тебя талант. Буду, конечно, и отрежь кусок побольше, жадина. Коджиро быстро отвернулся, чтобы скрыть густой румянец, выступивший на щеках от неожиданной похвалы. — Хоть целиком съешь, — сказал он, щедро отхватив ножом почти треть пирога. — Я еще испеку. Клафути не так уж сложно готовить. — Кла… что? — Клафути. Французский пирог с вишней. А ты все-таки не такой уж и ботаник, а? — Заткнись и давай уже сюда свою клафутю, — Каору протянул руку, но Коджиро, рассмеявшись, отдернул блюдце в сторону. — Эй! — возмущенно воскликнул Каору и подался вперед, пытаясь добраться до угощения, которое Коджиро, дразнясь, убрал за спину. — Сам ты эй! Вежливо попроси, — парировал Коджиро, вскакивая с места и отбегая на безопасное расстояние. Каору пожал плечами, подвинул к себе оставшуюся без присмотра половину пирога и принялся нагло есть прямо из металлической формы. Коджиро разочарованно застонал: шалость не удалась. Погас свет. От неожиданности Коджиро уронил блюдце на пол, и оно разбилось с жалобным звоном, сопровождаемым влажным плюхом пирога о кафельный пол. Вокруг воцарилась непроглядная тьма: погасли даже уличные фонари. — Второй раз за неделю, — раздался в темноте невозмутимый голос Каору. — Наверное, опять какие-то технические неполадки на станции. Включи фонарик на телефоне, я свой в комнате оставил. Коджиро кое-как добрался обратно, чуть не сел мимо стула и несколько раз вдохнул и выдохнул сквозь сжатые зубы, вцепившись трясущимися руками в столешницу. Он даже зажмурился — так хотя бы можно было представить, что темно стало именно поэтому. — Я свой тоже оставил в комнате. — Его голос предательски дрогнул и Каору, конечно же, это заметил. — Коджиро? Что такое? Коджиро счел за благо промолчать и только сильнее стиснул зубы. — Ты что, темноты боишься? Коджиро выругался про себя: только не хватало Каору узнать о его позорной иррациональной фобии. Он почти подобрал слова для ответа, но они застряли в горле, когда прохладная рука Каору на ощупь нашла его ладонь и крепко сжала. — Все в порядке, — успокаивающе произнес Каору. — Все хорошо. Это вряд ли надолго, у них там инструкция на случай любых перебоев. — Спасибо, — с благодарностью прошептал Коджиро, легонько пожимая его руку в ответ. Стало стыдно. Когда это Каору смеялся над его страхами или неудачами? Они сидели так какое-то время, держась за руки. Дыхание Каору было сбитым и учащенным, будто этот детский страх передался и ему. С улицы доносились взволнованные голоса соседей, время от времени по шторам скользили лучи карманных фонариков, на короткие мгновения рассеивающие пугающую темень. Каору вдруг что-то пробормотал и осторожно высвободил руку. Только сейчас Коджиро понял, что все это время гладил большим пальцем запястье Каору; к щекам прилил густой жар. — Прости, я… — пробормотал он и запнулся, не зная, что сказать. Каору поднялся со стула и, словно извиняясь, тронул его за плечо. — Я сейчас. Я вспомнил, у нас тут свечи есть. Я быстро, ладно? Коджиро слушал, как он возится у буфета, один за другим открывая ящики и лихорадочно перебирая их содержимое. Страх все еще проступал липким потом по всему телу, и Коджиро был зол на самого себя за эту временную беспомощность: он должен был заботиться о Каору, а не цепляться за него, как испуганный щенок, стоило только погаснуть свету. — Нашел! — обрадованно воскликнул Каору и закашлялся. — Только одну, правда… Но зато большую. — Не наступи на осколки, — предупредил Коджиро, вспомнив о разбитом блюдце. Но Каору уже вновь оказался рядом. Что-то стукнуло о стол, пахнуло не то персиком, не то сладким цитрусом. — Да будет свет, — торжественно произнес Каору, щелкая зажигалкой. Слабый огонек лизнул фитиль свечи, и удушающая темень вокруг Коджиро рассеялась, позволив ему наконец вдохнуть полной грудью. Мягкий оранжевый свет зарябилна точеных скулах Каору. Да будет свет, мысленно повторил Коджиро, чувствуя, как внутри словно что-то сдвинулось при этих словах. Каору и был светом — светом, к которому Коджиро тянулся с самой первой встречи, с того самого момента, когда незнакомый розоволосый мальчишка протянул ему руку, помогая подняться с земли после неудачного прыжка. Тянулся, не боясь опалить крылья и упасть с огромной высоты, ведь этот свет был нежным и теплым, точно июльский рассвет цвета сакуры. Осознание вспыхнуло, как только что зажженная свеча: Коджиро был давно и бесповоротно влюблен в этот свет. Влюблен в Каору. — Коджиро? — Каору провел ладонью перед его глазами, и Коджиро моргнул, выныривая из внезапного транса. — Ты в порядке? Так смотришь странно… У меня что-то на лице? «Ага. Красота», — чуть не ляпнул Коджиро, но удержался и просто подвинул Каору форму с остатками пирога. Каору неловко улыбнулся, задержав взгляд на Коджиро, и снова принялся за еду. Коджиро сцепил руки перед собой и уставился на горящую свечу, не очень понимая, что делать с внезапно пришедшими ему откровениями. Крохотный огонек на фитиле дрожал, как и сердце Коджиро. Казалось, весь мир сузился до небольшого круга света, в котором близость Каору ощущалась почти физически. — Вкусно? — спросил Коджиро, прочистив внезапно пересохшее горло. Каору поднял на него взгляд, и от лучистой улыбки в груди защекотало, словно там в одно мгновение распустились тысячи весенних цветов. — Очень вкусно, — ответил Каору. — Я… Знаешь, у тебя и вправду талант, Коджиро. Если бы ты открыл свой ресторан, я бы обедал там каждый день. — И открою, — выпалил Коджиро. Он уже думал об этом раньше, но случайные слова Каору всего за мгновение превратили абстрактную мечту в осознанную цель. В голове с бешеной скоростью замелькали мысли: словно плотину прорвало внезапным озарением. А ведь это и впрямь может стать делом его жизни! В нем поднялась волна благодарности Каору за то, что он открыл ему глаза на такую очевидную вещь. — Вот увидишь, открою, — решительно повторил он, переполненный эмоциями. Каору, казалось, даже не удивился. Будто знал это уже давно. — Надеюсь, меня там будут кормить бесплатно. — Я ресторан открыть собираюсь, а не благотворительный фонд для компьютерных фриков, — поддразнил его Коджиро. Бесплатная еда была самым малым, что он готов был сделать для Каору, но не стоило давать ему лишних поводов зазнаваться. — Кого ты фриком назвал, придурок? — Не пихайся! Ай! Ладно, ладно, будет тебе бесплатная еда, тощая ты кикимора! Кухня наполнилась счастливым беззаботным смехом, и в этот момент свет зажегся снова. *** — Тебе разве не пора домой? — удивился Каору, когда Коджиро, вместо того, чтобы уйти, как и пришел, через окно, по-хозяйски вытащил из шкафа плед и растянулся на кровати рядом, бесцеремонно пересадив сонного Кляксу на свободную подушку. Горло все еще саднило, сохранялся небольшой жар и противная слабость, но он уже вполне мог справиться сам. — Не пора, — лениво ответил Коджиро. — Я уже написал матери, что у тебя заночую. — Тебе отсюда до школы дальше. Раньше встать придется. — Я не пойду на занятия. Сердце Каору замерло. — Почему? — Потому что ты болеешь, придурок, а кроме меня, сейчас некому за тобой присмотреть. Каору зарылся лицом в подушки, пытаясь скрыть румянец. — Я и сам могу за собой присмотреть. — Можешь, я знаю, — Коджиро завозился, переворачиваясь на бок лицом к Каору. — Но тебе необязательно. Я просто хочу помочь, позволишь? — Но ты же так точно заразишься, — пробормотал Каору, подняв голову. — Давай тебе в гостиной лучше постелим, раз родителей нет? — А вдруг тебе ночью что-то понадобится? Нет уж, придется тебе меня потерпеть. — Спасибо… — обескураженно выдохнул Каору. Он ощущал себя полностью защищенным рядом с Коджиро — и совершенно беззащитным перед ним же. Это чувство было ему незнакомо, но вовсе не пугало: знание, что Коджиро никогда не причинит ему вреда, давным-давно проросло корнями в самое сердце. — Не за что, — ответил Коджиро, и, протянув руку, поправил одеяло, сползшее с плеча Каору. Теплые пальцы мазнули по шее, рассыпав по ней мурашки. — Спи, болезный. И не вздумай пинаться, а то знаю я тебя. Ночью Каору и вправду не пинался. Но долго не мог уснуть. Он вертелся, как уж на сковородке, не в состоянии усмирить мысли и подобрать удобное положение для сна, и угомонился только тогда, когда Коджиро, что-то недовольно пробурчав сквозь сон, подгреб его к себе под бок вместе с одеялом и уткнулся носом в макушку. Горячее дыхание, обдававшее затылок, и крепкие руки, обнимающие его, словно какую-то драгоценность, подействовали лучше всякого снотворного, и вскоре Каору провалился в глубокий сон. Ему снился уютный итальянский ресторан, мелодичный звон бокалов и самая теплая улыбка на свете.