my boyfriend is a horny jerk!

Осаму Дазай невыносим. Чуя это понял ещё при первой их встрече, но полностью осознал в тот момент, когда эта забинтованная скумбрия стала переходить границы дозволенности. Дазай раздражает, выводит эспера со «Смутной Печалью» из себя. Каждый божий день напоминает Чуе о том, что никто не сможет спасти его, знаменитого Пса из Портовой Мафии, от этой приставучей мумии; что никто не сможет заставить того замолчать хотя бы на пару таких нужных ушам минут. Чуя готов разрушить, смести всю Йокогаму с лица Земли, подорвать вместе с собой. Его тело не дрогнет, безумная улыбка будет самой искренней и настоящей, ведь тогда Дазай от него отстанет, не сможет добраться… Только вот что-то говорит Чуе о том, что эспер с «Неполноценным человеком» последует за ним даже в тартар, чтобы просто не потерять драгоценную, ничем и никем незаменимую жертву. И от этих более правдивых мыслей хочется просто расщепиться и раствориться в пустоте, найти свой покой и тишину. Чуя даже думал насчёт одного не очень хорошего плана, не подходящего под его статус и репутацию, но на войне же все средства хороши?.. Можно, конечно же, зареветь и устроить потоп, тогда Дазая, возможно, — это нереально — смоет в какую-нибудь вырытую канаву на пару дней, а может… он даже отправится самым первым на тот свет… Из Чуи везучий человек такой же, как и из Дазая успешная суицидная личность. Одному крупно не везет по жизни, другой — просто обычный долбоёб и горе-суицидник. Чуя каждый день встаёт с мыслью, что его уже откровенно достала эта приставучая натура, которая не даёт покоя уже который год подряд. Осаму Дазай словно его тень, всегда идёт следом, отпускает до ужаса глупые шутки, над которыми никогда не смеется эспер со «Смутной Печалью», горланит какие-то матерные частушки под его окнами глубокой ночью, когда самому нихрена не спится, читает любимые строки из поэм и рассказов известных писателей, позволяет себе мысли и собственные рассуждения вслух о вселенной, о жизни и смерти, о родственных душах. И каждый божий раз предлагает Чуе двойное самоубийство. Двойной Чёрный. Это вам не слизняки и забинтованные скумбрии какие-нибудь. Это два опасных эспера, не знающих ни милосердия, ни сострадания, ни сожаления. И уход их должен быть триумфальным, под стать их репутации. День сменяется ночью, а ночь — утром. Накахара вопреки всем своим ожиданиям вновь открывает глаза. Понимает, что все его мечты об атомной войне или апокалипсисе так и остались нереализованными в жизнь. Эспер слышит ненавистную мелодию будильника, болезненно стонет, понимает, что снова ворочался всю ночь, поэтому ноги лежат на подушке, а сам Чуя немного свисает, норовя грохнуться вниз. Сегодня у него захват нужного склада и устранение помех в виде вооруженной охраны. Сегодня у него будет вновь изнасилован мозг Дазаем. Он соскребает себя с кровати, уныло плетется в ванную комнату и охает, когда видит рыжее птичье гнездо на голове, пытается привести в порядок, а после сразу же одевается. Накахара берет с тумбочки привычную полупустую пачку, вытаскивая одну и щелкая зажигалкой. Легче. Выдыхает белый дым, смотрит в окно, понимая, что раннее утро — его любимое время. От приказа Мори нельзя отказаться, нельзя дрейфить и показывать свои слабые стороны. У невероятного Чуи они были. Точнее, одна приставучая, забинтованная, нахальная и просто невыносимая. Но эспер никогда в этом не признается даже себе, что уж говорить про других? Коё всё видит, намекает, но вслух не произносит — Чуя ей очень благодарен. Ему эти сантименты не нужны, парню бы просто ненавистную кудрявую голову бы оторвать, а после повесить её в своем доме, как трофей. А потом начать жалеть… Эспер со «Смутной Печалью» уверен, что жалеть точно не станет. Забинтованная мумия опаздывает. Чуя не волнуется, он злится. Этого нахального придурка нет уже целый час, и Накахара просто в бешенстве. Ненавистная скумбрия хитро улыбается и вновь тянет своё привычное «Чуу~я…» Чуе хочется застрелиться. Эспер недовольно рычит и продолжает игнорировать мумию, которая уже из кожи лезет, чтобы снова увидеть перекошенное от злости лицо напарника. Но после многочисленных попыток, Дазай откладывает свой привычный ритуал на потом. Они добираются до склада, Осаму не лезет на рожон, а вот Чуя… Он уже начинает стаскивать перчатки с рук, но холодные пальцы касаются его обнаженной кожи, заставляя поднять глаза на стоящего рядом парня. В глазах Дазая горит огонь, разжигается азарт, а адреналин начинает бить прямо в голову.       — Чуу~я… Мы обойдёмся и без твоего героизма, любовь моя. Эспер не услышал, что сказал Дазай. Шум в голове, тахикардия, ледяные глаза смотрят в чужие, наполненные тьмой, горьким шоколадом и безумным блеском. Чуе нравится. Дазай это видит тоже, замечает отсутствие реакции на привычное «любовь моя», замечает, как дергано его напарник вновь надевает перчатки и пытается скинуть приятное наваждение. Его взгляд проясняется через секунды три, когда Чуя осознает — где они с Дазаем находятся. Осаму никогда не замечал за собой того, что ему безумно нравится Чуя в действии. Эспер со «Смутной Печалью» искусен в бою, грациозен и амбициозен, прекрасен и невероятен. Он как живое искусство, как красивая, но опасная кукла, на которую хочется смотреть, но боязно. Они выполняют всё в кратчайшие сроки, занимаются делом, не разговаривая, не произнося ни звука, но словно слышат мысли друг друга, кидают взгляды на своего напарника, когда тот отворачивается и не видит, но кожей ощущает этот заинтересованный скользящий прицел.       — Чуу~я, перестань меня игнорировать… Чуу~я!       — Чего тебе, скотина? — устало огрызнулся эспер, кинув немного озлобленный и очень недовольный взгляд, обычных людей пробирающий до дрожи. Но Дазай… он словно пуленепробиваемый. Чуя закатывает глаза, мысленно стонет, а после скользит небесными глазами по худому телу Осаму, поправляя любимую чёрную, как смоль, шляпу. Красив, чёрт тебя задери, но невыносимый до ужаса. Чуя демонстративно цыкает и отворачивается, продолжая свой путь. Он очень надеется, что Дазаю хватит ума не выводить его из себя, потому что Смутная Печаль уже смешалась с кровью, расползается диким ядовитым плющом по всему телу, норовит выскользнуть из своей клетки и смести Йокогаму с лица Земли, а потом и всю планету.       — Ну, Чууу~я…       — Ты можешь меня не доставать хотя бы пару дней, чертова мумия? — Чуя вновь закатывает глаза, резко повернувшись с целью посмотреть на напарника своим яростным, убийственным, холодным взглядом, как врезался в чужую грудь, пахнущую до боли в груди знакомым запахом бинтов и медикаментов.       — Не могу, недотрога моя, я слишком сильно по тебе соскучился, — Дазай на свой страх и риск попытался обнять Чую, но тот лишь сильно оттолкнул Осаму подальше от себя, желая его размазать по асфальту и превратить в фарш, — тебе не избавится от меня, Чуя, я — твоя тень.       — Завались, заебал. Осаму скользит по маленькому телу Чуи, рассматривает его наряд, который состоит из: белой рубашки на пуговицах под тёмно-красным жилетом с V-образным вырезом и портупеей на груди; чёрного чокера и галстука-боло с чёрной лентой, скрепляемого небольшой серебряной пряжкой; открытого чёрного укороченного пиджака с закатанными до локтей рукавов; чёрные брюки свободного покроя; чёрный пояс, свисающий с его правого бедра и чёрные туфли на низком каблуке. Небольшие очертания искусных ключиц в виде стрел, изящных и красивых. На руках множество колец, так же как в ушах есть дырки от прокола, еле заметные, но для Дазая видные четко. Излюбленная черная шляпа с обмотанной вокруг красной лентой и тонкой серебряной цепочкой, которая свешивается над полями. Осаму рассматривает не шибко густые рыжеватые брови, глаза цвета голубой лазури, аккуратный нос и пухлые губы, обветренные и сухие, которые так хочется поцеловать. Осаму Дазай падок на сладких мальчиков. Точнее, на сладких мальчиков с убийственным характером, которых зовут Накахара Чуя. Последний элемент — самый необходимый. Дазай думает, что Чуя слишком красив, слишком идеален для этого мира, немного педантичен, до кучи ещё и перфекционист, слишком невероятен и космически манящ, привлекающий к себе особое внимание, что женского, что мужского пола. И это Осаму очень не нравится, эспер прекрасно видит, как на его напарника заглядываются многие псы в Портовой Мафии, и это не просто злит, это подводит к точке невозврата. Вышибает из головы все адекватные мысли, заменяя одной: «если посягнут на моё, убью…» Но вот у Чуи есть один небольшой минус. И Дазаю очень хочется вылизать этот грязный ротик, потому что любой русский позавидовал бы словарному, если быть супер точным, матерному запасу эспера со «Смутной Печалью».       — Ну, любовь моя, тебя… — направляясь за напарником к главному входу Портовой Мафии, Осаму снова скользит взглядом к упругой попке Чуи, хищно облизываясь, пока тот этого, славу Богу, не видит, — я ещё не… Дазай не успел договорить, потому что будто в замедленной для него одного съемке летел очень тяжёлый кулак Чуи, который смог бы с особой легкостью размазать горе суицидника по асфальту и всё-таки превратить того в человеческий фарш. Но эспер слишком долго работает с Чуей, слишком долго запоминал его привычки, реакцию, силу удара и направление, слишком превосходно он его знает, выучил наизусть. Это само собой получилось, но Осаму подобные знания пригодились не в первый раз, любая информация о его Чуе пригодится в подобные моменты. Эспер злобно пыхтит, недовольно сверкая словно стальными глазами, пытаясь ими же разрезать напарника на две равные части.       — Ещё раз откроешь пасть, я сломаю тебе не только челюсть, но и хребет, уясни, чертова скумбрия, моё терпение не бесконечное, ты доиграешься, Дазай.  Чуя отталкивает его от себя, а после заходит в здание Портовой Мафии. Он не оборачивается, не слышит ни смешков, ни шуток, ни подъёбов со стороны ненавистного эспера, но кожей ощущает его острый взгляд. Так хочется относиться к этому проще, но Чуя сам ограничивает себя, сам ставит ненужные рамки, сам пытается переболеть и стать вновь свободным. И сам же себя ещё сильнее приковывает цепями к вечному напарнику, не желая раз и навсегда покончить с Двойным Чёрным.

Тырым-пырым

Выслушав новые указания от Огая Мори, Чуя надменно вышел из кабинета Босса, кидая надменные взгляды на остальных, что находились в здании. Его уважали, его боялись, его опасались и старались избегать. Псы никогда не лезли к Чуе, если поблизости не находилась правая рука Мори — Дазай, что был единственным человеком, умеющим приводить своего напарника в чувство, успокаивать и обезоруживать. И эта мысль бесит, почему именно этот придурок имеет так много власти над Чуей?! Он особенный какой-то или что? Эсперу со «Смутной Печалью» это не по душе. Управляет им, как хочет, заставляет плясать так, как Осаму надо. И это даже не из-за его способности «Неполноценного человека», и даже не влияет умение Дазая манипулировать людьми. Дело совсем в другом, в нуждах, в чувствах, в слабости. Чуя слаб, но рьяно это пытается опровергнуть каждый раз, когда Дазай пытается его в это ткнуть. Эспер направился домой, дабы успеть отдохнуть перед новой миссией, на которую они снова отправлены вместе с мумией. Но Чуя не успел дойти даже до перекрестка, как его рывком схватили за руку, таща в какую-то тёмную подворотню.       — Ты труп… — процедил эспер, уже приготовившись активировать часть своей силы, но его злое лицо резко сменилось на удивлённое от увиденного. Перед ним стоял никто иной, как Осаму Дазай… Его глаза цвета горького шоколада стали антрацитовыми, на самом их дне горело адское пламя, как будто внутри них сам дьявол танцевал безумное танго на людских костях. Чуе впервые за долгое время стало не по себе, по спине прошёл холодок, липкий страх будто облизал шею, кожа покрылась мурашками, а сам Чуя не мог вымолвить ни слова. Лишь стоял и смотрел в эти безумные, искрящиеся глаза, засасывающие его словно черная дыра в космосе. Эспер мог поклясться, что видел Дазая в подобном состоянии от силы раза три за всю жизнь. Этот взгляд говорил красноречивее слов — глаза психопата, убийцы, обезумевшего эспера наводили животный страх, заставляя трястись безмолвно и покорно. Чуя всегда старался избегать Осаму Дазая в такие переломные моменты в его жизни. Такое состояние было чем-то вызвано, только вот чем? Он не мог успеть что-то натворить, пока Чуя был в кабинете Мори. Даже если эспер провёл там половину дня, зная Осаму, того вообще без присмотра оставлять категорически нельзя. Но причина для Чуи всё равно была непонятна.       — Чего тебе? — рявкнул Накахара, собрав себя воедино, не собирается он прогибаться под Дазаем, эспер не просто так доказывал и себе, и окружающим, и вселенной все эти годы, что он не простой слизняк с улицы, что он имеет полное право называться правой рукой Огая Мори. Чуя смотрит с неприкрытым вызовом в эти антрацитовые омуты, но понял один факт… Чуя уже проиграл. Ещё в самом начале своего пути, когда только встал плечом к плечу Осаму. Дазай всегда будет правой рукой Мори, всегда на первом месте, даже по опасности, несмотря на то, что его способность не несла в себе никакой атаки, лишь спасение. Чуя всегда второй, левая рука, иногда замещающая Осаму, доверенное лицо и опасный монстр, умеющий убивать даже более хладнокровно, чем его напарник. Но цена Дазая намного выше цены Накахары. Так было, так будет всегда. Это война проиграна, как бы не старался эспер, поражение давно село на его плечи, таща вниз, на самое дно. Неприятно, противно и мерзко ощущать себя проигравшим, отбросом, не добившимся своей мечты. Чуя думает, что было бы намного проще, если бы Дазая вовсе не было, чтобы он растворился, расщепился, убил бы уже себя при помощи веревки и мыла, сделал бы Чую свободным, снял бы с того тяжелые цепи. Чуя был бы первым, но… Был бы в этом какой-нибудь смысл?.. Вряд ли. Накахара прекрасно знает, что если бы цель была бы достигнута так просто, не было бы желания жить и двигаться дальше, не было бы ни стимула, ни причин для совершенствования. Не было бы в груди всепоглощающей и разрушающей Чую слабости. Только пустота и жалкое одиночество проросло бы в теле эспера ядовитым плющом.       — Над чем задумался, Чуу~я? — голос Осаму немного хриплый, словно прокуренный, но от этого хотелось прикоснуться к напарнику, прижаться вплотную, вжать того в сырую стену, снять с него этот дурацкий плащ кофейного цвета, разорвать эти грёбанные бинты, увидеть многочисленные шрамы и свежие порезы. Чуе не захотелось бы одернуть руку, парень бы пожелал поцеловать каждый из них, будто это их заживит, подарит спасение заблудшей душонке… Чую передернуло от этого факта.       — Без тебя было бы проще, — резко ответил Чуя, не желая смотреть в буравящие его самого глаза напротив, отводя свой собственный взгляд куда-то в сторону, смотря сквозь пространство. Эспер чувствует обжигающее дыхание кожей, слышит знакомый запах ненавистных бинтов и медикаментов, ощущает тепло чужого тела, близость опьяняет, кружит голову и вызывает тахикардию. Пробуждает те чувства, что должны быть зарытыми глубоко под землей, захоронены заживо без шанса на воскрешение.       — Так убей меня, — так просто и спокойно ответил Осаму, вернув голосу прежний тон и излюбленное паясничество, — тебе станет легче, а я наконец-то покину этот бренный мир, всё для тебя, мой сладкий Чуя…       — Ублюдок. Чуя попытался отстранить от себя Дазая, но у него ничего не вышло. Эспер никогда не признается, что даже его какая-то часть не пожелала прекращать эту невыносимую пытку. Он слышит шёпот Дазая, растворяется в нём, не понимая смысла произнесенных сухими губами слов, дыхание обжигает, опаляет кожу, пробираясь в самое нутро. Воскрешает.       — Я буду касаться тебя так, как я этого хочу… — голос его звучал отовсюду одновременно, и интимность бесследно растворялась в воздухе, — Я буду касаться тебя, — повторил Дазай, и от шеи к позвоночнику разбежались мурашки, — делая это неторопливо и невесомо. Чуя, закрыв глаза, затаил дыхание, чувствуя кожей лёгкое дуновение ветра, словно дразнящее касание пёрышка.       — Я проведу пальцами по твоим потрясающим губам… Да, ты бы облизнул их своим блядским языком и прикусил нижнюю, чтобы меня раззадорить… — Дазай издевается, слышит участившееся дыхание напарника, его начинает не по-детски вести, — Я положу ладонь на твою пылающую от смущения щёку, потому что ты всё равно стесняешься, Чуя, и она была бы для меня обжигающей, горячей… Мои руки всегда казались тебе слишком холодными, да?.. Но правда заключается в том, Чуя, что тебя это ещё больше распаляет… Щека горит под его легким прикосновением.       — Я так часто хочу стереть большим пальцем синяки под твоими космически глубокими глазами, хочу всегда разглаживать хмурые складки на твоей переносице, убирать прекрасные огненные пряди, постоянно мешающие тебе, хочу зарыться в них холодными пальцами… Откуда ты такой?.. Скажи мне, Чуя… Почему ты такой невероятный?.. Я бы каждое утро прикасался губами пульсирующего тепла на твоей молочной шее…       — Прекрати, Дазай. Чуя не открывает глаза, внутри бушует буря, сметая всё на своём пути. Это божественно — находится в такой непозволительной и опьяняющей близости с объектом ненависти и всепоглощающей любви. Но… Это больно; это невыносимо.       — Не хочу заканчивать, не хочу прекращать… Под кожей расползается обжигающее желание, и эйфория растекается тягучей негой.       — Я буду целовать твои ключицы и плечи, и твоя грудь под моими ладонями будет вздыматься тяжело и жадно. Я буду изучать твоё хрупкое тело постепенно, не пропущу ни одного старого рубца и шрама, ни одной ссадины, ни одного украшающего тебя изъяна. У тебя их нет, Чуя, я уверен. Чуя сжал и разжал кулаки, шумно сглатывая. Хватит, пожалуйста, хватит. Нет, продолжай, не останавливайся.       — Я буду каждую ночь целовать твои рёбра, спускаясь всё ниже и ниже, — шепчет Дазай, расстегивая пуговицы на рубашке напарника, прикусив мочку Чуи, буквально нежно вгрызаясь в мягкую плоть зубами, — мой язык обведет каждую часть твоего потрясающего и мною желанного тела, контур твоего едва заметного пресса, огладит с томным вожделением твои тонкие, изящные руки. Моя ладонь будет жить своей жизнью, поэтому всё равно, несмотря на твою скулящую мольбу и прерывистое дыхание, потянется ниже, едва касаясь пупка, пытаясь проникнуть под… Чуя чувствует горячий, набухший тяжестью чужой член, упирающийся ему практически в пупок.       — Хватит…       — Я уверен на все миллиарды процентов, что мне понравится ловить губами твои умоляющие о большем стоны, ты будешь целовать меня так долго, что начала бы кружиться моя голова; ты прижмешься ко мне так сильно, пытаясь слиться со мной в одно целое, стать едиными, растворившись в друг друге без остатка… Чуя, ты каждый раз будешь пытаться проникнуть мне под кожу, но ты уже там… Чуя, я… Осаму Дазай не договорил самые важные слова в своей жизни, за что будет винить не себя, а объект своей любви. Его худое тело влетело в неизвестное потрепанное годами здание, стоящее напротив. Он проломил спиной огромную дыру, а сооружение начало рушиться ещё больше. Сила Чуи пробудилась вновь. Эспер ушёл, оставив Осаму только и делать, что смотреть себе в спину, провожая его оскорбленным и задетым взглядом, в котором тоска и неприкрытая боль виднеется даже издалека. Чуя с самого начала прекрасно знал, что этот человек читает людей, как открытые книги, видит насквозь душу, пытаясь залезть в неё, перевернув и переделав её на собственный лад. Он играется, манипулирует и управляет, заставляет думать своих марионеток, что именно они сами себе хозяева, хотя уже безнадежно проиграли эту войну еще в первые секунды. И это Чую задевает особенно болезненно. С ним вновь играют в кошки-мышки, снова начинают идти на поводу азарта и адреналина. Это всё очередная прихоть Осаму Дазая. И на душе у Чуи отвратительно, мерзко, словно трупный запах забрался в легкие, а ледяной ветер окутал всё разгоряченное тело. Уже не липкий страх, а спутница эспера — ненависть, она начинает ласкать холодным, ядовитым языком шею задетого парня. Очень хотелось, чтобы Дазай относился к нему по-особенному; неимоверно трудно признаться в этом даже самому себе. Без этих его игр с чувствами и эмоциями. Чуя знал — у него, Осаму, точно есть маниакальные наклонности. Напарник получает и моральное, и некое физическое удовольствие, видя боль в глазах других, он словно питается этим чужим отчаянием, страхами, агонией человеческой души. Всеми отрицательными эмоциями, чувствами, людским поведением. Ему нравится, когда страдают другие сильнее, чем он доводит себя самого. Но даже эти минусы не смогли вдолбить в рыжую головушку, что лучше держаться от этого ублюдка как можно дальше. Дазай очень одинок — это Чуя понял ещё в их первую встречу, несмотря на то, что Осаму был в окружении большого количества разных людей. Но понять, почему же этот человек, имеющий всё в жизни, хочет совершить самоубийство и покинуть этот бренный мир, оставив Чую одного, — нереально. Ведь на все вопросы, тот всё равно ответил бы излюбленным паясничеством и вечно льющимся из его теплого рта сарказмом. Вытащив сигарету, Дазай сверкнул в темноте безумными глазами, встав на дрожащие ноги, опираясь руками о грязные стены, он всё равно пойдёт следом за Чуей. Осаму Дазай — его тень, он сам так сказал, и от слов своих он не намерен отказываться.       — Обещаю, я всё равно исполню нашу прихоть, любовь моя, это будет одно безумие на двоих… Зайдя домой, Чуя выдохся. Вся эта маска агрессивности и надменности слетела, разбиваясь надвое, с грохотом падая на пол. Быстро переодевшись, Накахара пошёл на любимый балкон, ища сигареты со вкусом мяты и ментола. Дрожащими руками хлопал по карманам, ища заветную зажигалку, чиркнув ей, затянулся и поднял мутный взгляд чуть выше, туда где сияла красивая луна. Чуя долго стоял, закуривая вновь и вновь, смотрел в пустоту ночного неба, выдыхая белый дым, дарящий едва ли мимолетное удовлетворение и спокойствие, но и оно лишь мгновенное, совсем не осязаемое. Чуя осознает, что он сам ещё живой, и ему больно видеть этого ублюдка с кем-то другим. Осаму касается своими эстетичными и перебинтованными руками других, целует каких-то портовых шлюх, не Чую. Но сейчас, буквально несколько часов назад, Дазай прикасался к нему одному, дарил ему своё тепло и странную нежность, шептал на ушко собственные мечты, снимал замки с сознания и позволял ковыряться в его мыслях, увидеть нутро, оголенное и незащищенное. Он открылся Чуе. Впервые в жизни кому-то позволил быть настолько близко к нему, что физически, что духовно. Быть одним целым, словно действительно слиться и раствориться в друг друге позволял. Проникнуть под собственную кожу Чуе разрешил. Больной ублюдок; за этим следует последняя сигарета в пачке. Осаму стоит напротив дома Чуи, рассматривая его словно собственного Бога, только одному ему показавшегося. Он знал, что если попадётся, то очень не поздоровится после его выходки и очередной попытки достучаться до глупого Чуи. Но не мог ничего с собой сделать. Дазай любит наблюдать за своим напарником. Осаму всё ещё любит Чую.

Вдвоём или своим путём, И как зовут, и что потом. Мы не спросили ни о чём, И не клянёмся, что до гроба… Мы любим. Просто любим оба. © Есано Акико

За всю прошедшую неделю Чуя потратил весь свой запас не нескончаемых и, увы, не бесконечных сил на каждодневные миссии, вылазки и приказы Мори, из-за чего решил взять себе пару-тройку выходных. Чуя был не в духе, его конкретно бесила одна такая важная ситуация. Здесь не была виновата работа, которая доводила его до белого каления, а отсутствие одного забинтованного нахального придурка сказалось на его общем состоянии. Дазай не приставал вот уже семь дней: эспер был слишком молчаливым, не приставучим, не отпускавшим идиотских своих шуток, тихим и бесшумным, был настоящей тенью. Чуя постоянно ждал подвоха. Каждый день думал, что чертова мумия что-то грандиозное планирует, эспер опасался. Нервы были натянуты до предела… Но ничего не произошло. Чуя даже подумывал над тем, что Осаму уже нашёл себе новую игрушку, ведь скучно играться с тем, кто тоже может видеть твои намерения насквозь; Чуя безумно скучал по забинтованному ублюдку. Его жизнь опустела ещё больше, она стала уже невыносимой, одинокой, холодной, ненужной и бессмысленной. Черно-белой. Ничто уже не радовало его, даже дорогое вино, подаренное Боссом. Казалось, что эспер разваливался на части, ломался, трескался, разрушался, падал на самое дно. Он сломался?.. Наступил долгожданный первый выходной, солнце нагревало землю обетованную, светило и поднимала людям настроение, но фишка в том, что эспер ненавидит свет. Но природу Накахара так и не учился подчинять и прогибать под себя. Теплые лучи пытаются проникнуть и осветить комнату Чуи, но плотно закрытые шторы не дают ни одной подобной возможности, пресекая любую попытку проникнуть и потревожить сон озлобленного, будто ужаленного мафиози. Сам Чуя чутко спал на кровати, укутавшись в одеяло тёмно-зеленого цвета. Вообще весь дом эспера был сделан в темных оттенках, из-за чего создавалось ощущение — будто находишься в логове какого-нибудь тролля, в пещере дикого зверя или же падшего ангела, заплутавшего во тьме. Но сон медленно сходит на «нет», заставляя того встать с постели. Чуе до жути холодно. Эсперу кажется, что он уже давно не чувствовал никакого тепла, постоянно пребывая на краю пропасти. Один шаг — ты упадешь и разобьешься. Всё тепло, нежность, вся жизнь ускользнула из его рук, когда сам Чуя отбросил Дазая, заставив его проломить огромную дыру в здании. Сам сотворил это с собой. Каждый день был мерзким, до жути противным, холодным и одиноким. Но Чуя, привыкший к этому клишевому распорядку дня, просто направился в ванную комнату, решив принять ледяной душ. Следующим пунктом был завтрак, который еще и готовить нужно, одна морока — жить одному. Под ледяными струями, стекающими по молочной коже, пробиравшимися словно в нутро, Чуя решил, что приготовить блинчики — хорошая идея. Плевать, что Накахара с роду нормально готовить не умел. И разве скажешь, что это рыжее чудо в чёрной пижаме с пандами, готовящее (пытающееся) блинчики — мафиози-убийца? Нет же?.. «Эта паскуда всю кровь мою высосал, может, грохнуть его да закопать в лесочке?» Парень вытащил из нижнего ящика бутылочку красного, одним движением открыв ту, вдохнул приятный аромат, а после почувствовал большое скопление слюны. Вот он, чистый начинающийся алкоголизм… Нет, ну, а что? Красное же не вредит здоровью, просто так что ли рассказывают о долгожителях и советуют употреблять бокал вина каждый день?.. Фишка в том, что бокал и бутылки три — не одно и то же, Чуя. Полив на сковородочку приготовленную смесь для блинчиков, Чуя отвлекся, потому что в дверь кто-то настойчиво звонил, а после начал стучать кулаком… И это выводило. «09:10 утра… что за ублюдок решил прийти ко мне в такую рань?» Парень не подавал никакого вида, хотя внутри уже атомная война приближалась всё ближе и ближе, спокойно подошёл к чёрной металлической двери, даже не посмотрев в глазок, ничего и никого не боясь, — а зря — Чуя уже сжал кулаки для внезапного удара — и плевать, кто там такой важный будет перед ним стоять, а после — лежать, открывает дверь и внезапно охает. «Ну точно, только больной ублюдок может так заявиться ко мне…»       — Милые пандочки, Чуу~я, — улыбнулся беззаботно Осаму, бессовестно, без разрешения хозяина проходя в квартиру. «Блять.» — Накахара полностью забыл, что одет не как один из главных шишек Портовой Мафии, а как… кто вообще так одевается?! Обычный человек с милыми пандами, жующими какие-то зеленые листы. Эвкалиптом, кажется, это зовётся…       — Что ты здесь забыл, чертова мумия? — заворчал мафиози, смотря на расслабленного Дазая, переворачивающего блинчик, чтоб тот не подгорел.       — Из тебя плохая хозяюшка, любовь моя, но ничего, мы это исправим, — Осаму рассматривал кухню, бегая по ней глазами цвета горького шоколада, но его взгляд всё равно остановился на Чуе, который уже был готов избить напарника до полусмерти или до настоящей кончины, — ты такой милый злю~ка.       — Что тебе нужно? — продолжая готовить любимые блинчики, тяжело и шумно выдохнул, а после спросил эспер, не поворачиваясь лицом к гостю. Не было сил смотреть на любимое и такое ненавистное лицо.       — Ты ведь в курсе, что алкоголизм не лечится?.. — начал в своем излюбленной манере суицидник, — Тем более, женский, Чуу~я?       — К тебе тот же вопрос, Дазай, — поворачиваясь всем телом к напарнику, бросил Чуя, тонко намекая на мутное состояние парня.       — Мне было очень одиноко без тебя, шладкий… Но я вообще-то по делу пришёл. — оживился суицидник, — Есть к тебе предложение.       — Да ну? — вскинул бровь Чуя, удивляясь, что огрызаться на этого больного совсем не было ни желания, ни сил. — И какое же?       — Давай умрём вместе? — Дазай давит сумасшедшую счастливую улыбку, а Чуя просто уже пришёл к одной единственной мысли: «Он определенно двинулся… И я вместе с ним, раз так подумал…»       — Ты совсем с катушек слетел… — озвучил свои мысли вслух эспер со «Смутной Печалью».       — Тогда… может, убьёшь меня сам, любовь моя?.. — предложил Осаму, с вызовом смотря в небесные глаза напарника, а тот встал истуканом, не сказав ни слова. Хороший ход, Дазай.       — С радостью, но не в своем доме, ты слишком проблемный, — спокойно ответил Накахара, понимая, что долго не сможет держать маску безразличия и хладнокровия. Ведь каждый раз говоря о смерти этого суицидального психопата, у него всё закипает внутри, хочется навалять тому так, чтобы никогда эта чертова забинтованная скумбрия, больше не думала о таком, тем более, пыталась воплотить эти мысли в жизнь. Блинчики были готовы. Бокал красного уже ждал своего хозяина. Только вот одиночества привычного не было, что радовало и расстраивало одновременно. Что лучше: быть с Дазаем или без него?.. Ни так, ни этак. Чуя поднёс прозрачный бокал с красно-бордовой жидкостью к губам, пробуя дорогущее вино на вкус. Дазай невольно залип на профиль такого сексуального и опьяняющего Чуи Накахары, на свою любовь… Мягкие, манящие и такие же сладкие, как подаренное Боссом вино Screaming Eagle* 1992 года. Осаму Дазай безнадежно и безропотно проиграл. В эту самую минуту, понимая, что не ошибся в своих догадках. Поведение, привычки, изменившиеся и полностью поменявшиеся, абсурдные мысли, собственное разгоряченное, томное желание… Всё это стало другим и странным. Откуда появилась эта неимоверная тяга к напарнику, заставляя желать того с каждым днём всё сильнее, хотя, казалось, куда ещё больше? Дазай полностью сокрушен. Осознал, понял, принял для себя то, что нет сил больше терпеть и быть вдали от его Чуи. Их разлука закончилась, больше подобного никогда не случится. Один рывок, и Осаму Дазай уже стоит рядом со своей любовью. Ни миллиметра расстояния, вплотную, как можно ближе. Чтоб тело к телу, душа к душе, сливаясь воедино. Парень впился губами в чужие, проникая шаловливым язычком внутрь, пробуя того на вкус и проводя им по белоснежному ряду зубов, закатывает в блаженстве глаза, слышит мычание своей любви, не отпускает. Дазай, как он и думал, не ошибся, Чуя такой же сладкий, как это вино… И такой же бесценный для его каменного сердца.       — Твою мать, Дазай… — эспер не позволяет Чуе вставить ни одного нормального слова, не отдавая себе отчета, позволяет собственному телу жить своей сегодня жизнью, блуждает шаловливым язычком в ротике любимого, сплетается с чужим и мокрым, затягивает его в ещё более страстный, совершенно дикий поцелуй, словно оголодавшие звери вцепились в свежий кусок мяса. Губы Дазая — мягкие, но холодные, что всё равно выбивает почву из-под ног эспера, — Дазай?!       — Тише, — он словно шепчет это в диком бреду, воздуха было катастрофически мало, но отпустить желанное тело, любимого человека выпустить из своего кольца, будто отречься от него, потерять навсегда. Дазай непреклонен в этом, его не переубедить. Ни на шаг не отойдёт от него, не отпустит и не потеряет, не даст вздохнуть полной грудью, пускай дышит только им одним, задыхается в Дазае, как сам Осаму в невероятном Чуе. Он тонет в своей любви, захлебывается, даже не сопротивляясь. Но пришлось позволить сделать родному человеку вдох. И мысли, пришедшие только сейчас, в этот сладкий на вкус момент, дают оглушающее понимание собственных чувств — Осаму Дазай чувствовал себя более живым, чем когда-либо, за всю свою недолгую жизнь. Он не может надышаться Чуей. Не сможет без него дальше идти. Тепло его манящего тела уничтожало чувство горького одиночества, ненависть ко всему окружающему гасло на глазах, душа тянулась к душе эспера, а сердце… У Осаму началась тахикардия. Такого никогда не происходило с кем-то другим, было много разных людей, но никто… ни один из них не был Чуей, не стоил даже одного короткого его волоска. Все остальные — пыль, ничего не значащие букашки. Его Чуя невероятен. Эспер был в состоянии шока, тяжело дыша, весь разгорячённый и покрасневший с таким же диким взглядом, как и его вечный соперник… и любимый человек.       — Какого… — но Чуя Накахара вновь не успел высказать всё, что думает и считает правильным, как его снова притянули за пижаму, обхватывая и прижимая к себе любимое и такое родное тело. Чуя вновь почувствовал вкус уже тёплых губ Дазая, нашедших его чуть ли не вслепую. Нельзя. Но так правильно. Запретный плод так манит. Он сладок на вкус. Чуя невероятен. Эспер старается прервать поцелуй, но сам себе противоречит — вжимается своим телом в чужое, ощущая сердцебиение Осаму, льнет как прирученная кошка, не хочет отодвигаться ни на миллиметр, хочется касаться, бродить по худому телу, сорвать уже эту чертову рубашку с тела Дазая, снять бинты и рассмотреть его всего целиком. Принять и любить до смерти. Чуя хочет посмотреть на чертову мумию, единственного напарника, но… боится увидеть усмешку, очередной обман, ранящую игру в любимых безумных глазах. Но Чуя не трус, тот больше не собирается бежать от своих же чувств, просто убьёт его в конце и всё, дело с концом. Открывает глаза. Осаму Дазай был совершенно другим. Сейчас глаза Дазая — когда-то стеклянные, сумасшедшие, отчуждённые, стальные и холодные — стали живыми, чуть нежными, родными и такими тёплыми, но всё еще безумными. Губы, что были неживыми, механическими, змеиными, до жути пугающими, — стали привлекательными, сладкими, манящими, притягательными, вызывающими желание прикасаться к ним и целовать пока есть силы. Проведя большим пальцем и оттягивая нижнюю губу Осаму, Накахара демонстративно облизнулся, словно мартовский кот поевший сметаны. Это заводит самого опасного мафиози — Бессердечного Пса Портовой Мафии, выбивая пол из-под ног, воздух из легких; его ведёт ещё больше, намного сильнее, чем голые опьяняющие девицы в каких-то барах. Может, потому что это его Чуя Накахара?.. Любимый и родной. «Это безумие…» — Чуя пытается мыслить трезво, но Осаму Дазай крепче любого алкоголя, пьянит так, как никто другой. Никакое дорогущее вино не стоит рядом с этим похотливым придурком. «Я проиграл, любовь моя, я продул, но я ни капли не жалею…»  Осаму Дазай смотрит на любимого дикими, антрацитовыми, безумными глазами, но от этого Чуя не поёжился, а только телом ощутил, как внутри него разгорелся не костёр, а адское пламя, превращающееся в настоящий их армагеддон, достигая максимальных личностных масштабов. Апокалипсис один на двоих. Безумие одно на двоих. Тела переплетаются — тоже одно на двоих. Любовь… оставим без лишних и вовсе ненужных комментариев. «Я тоже проиграл, больной ты ублюдок… — будто ответив взглядом Дазаю, Чуя уже сам притянул его к себе, обхватив ненавистную кудрявую голову руками, поглаживая тёмно-каштановые волосы, пропуская пряди сквозь тонкие пальцы, вжимаясь в чужое тело своим, отдавая своё тепло, любовь, нежность, необходимость и одержимость. Настоящее… — плевать, даже если это твоё безумие, я разделю его с тобой…» Дазай рывком снимает с себя штаны, оставляя те на полу. В это же время до Чуи начинает доходить вся серьёзность ситуации. Только сейчас он понимает, что между ними может произойти, если это не остановить. Возможно, не стоит всё пускать на самотёк, нужно подумать о том, что это хотя бы неправильно. Так что Накахара привстаёт с кровати, но больше он ничего не успевает сделать, потому что Осаму толкает рукой любимого обратно на кровать, а сам усмехается ехидно. Он рывком снимает боксеры, боясь упустить свою любовь, который может в любую секунду либо убежать, либо реально превратить его в человеческий фарш. Чуя, увидев половой орган Дазая: он огромный, плотный, упругий, с красивыми венами, с покрасневшей головкой. Невольно прикрывает глаза, пытаясь не потерять сознание от нахлынувшего возбуждения. С одной стороны, что в этом такого? Оба ведь парни. Чего он там, собственно, не видел?.. Но нет, ощущение, будто перед ним стоит человек противоположного пола. Сам Дазай усмехается, медленно наваливаясь на Чую. Влажная кожа Осаму безумно горячая, Чуя, откинув стеснение, стонет в голос, ни капельки не думая ни о каких левых вещах, все его мысли испарились, они где-то далеко — за пределами комнаты; запускает пальцы в волосы и тянет его от своей шеи, чтобы уже наконец-то он сделал то, что так давно хотели оба. Дазай целует Чую отнюдь не нежно, он касается его губ своими агрессивно и жадно, сминая и проникая сразу внутрь. Накахара сам углубляет поцелуй, разделяет желание его напарника оттянуть десерт подальше и насладиться их страстным поцелуем. Мокро, жарко, тягуче и медленно, но с ярким, чуть болезненным вкусом. Осаму не может позволить себе остановиться, дыхание сбивается к чертовой матери, воздуха критически не хватает, но и оторваться от сладкого мальчика он не может, просто не в силах. Если хоть немного глотнёт воздуха — задохнется, Чуи слишком много и так отчаянно мало. Слишком сильно пропиталась комната запахом, кружащим голову, чувствами, смешавшимися в одно целое, ставшими едиными. Так правильно и так необходимо. Осаму приподнимается, смотрит в помутневшие глаза Чуи, а после снова начинает целовать Накахару в губы, пытаясь придавливать того своим телом. И вновь тот забывает обо всём на свете и отдаётся Осаму, безнадежно и безропотно. Отвечает на поцелуй и неосознанно укладывает свои руки на обнажённые ягодицы парня. Когда поцелуй всё же прерывается, Чуя слегка отпихивает от себя напарника, смотря тому в антрацитовые глаза, напоминающие черную дыру.       — Дазай? — в комнате темно, но Накахара видит, как чертова забинтованная мумия прикусывает собственные губы, так эротично и возбуждающе.       — Да? — сексуальным голосом спрашивает тот, не отвлекаясь от своего нового хобби «смотреть на желанное тело, не скрывая своего желания».       — Дазай, я не гей, — сердце продолжает быстро биться и дышать становится сложнее и трудней.       — Я тоже не гей, — усмехается, резко впиваясь в уста Чуи. Осаму, схватив руки любимого и незаменимого напарника, заводит те за голову, пытаясь показать своей любви, что это начало всего. Никто из этой комнаты не выйдет, пока Дазай не докажет, что это и есть его истинные чувства к Чуе, что тот отнюдь не играет с ним, обнажает своё нутро, впускает в свои мысли, сердце, душу распахивает перед ним. Позволяет проникнуть под кожу. Отстранившись, эспер опускает затуманенный взгляд вниз, начиная снимать одежду с мафиози. Осаму касается холодными пальчиками животика Чуи, и от этого тому неловко.       — Дазай… Может, остановимся?.. — Накахара смотрит на того, хищно облизываясь. Чуя не хочет… ахуеть просто, как не желает останавливаться, но если этот горе-суицидник уйдёт… Тому будет невыносимо больно. Поэтому система самозащиты сработала сразу же, ни секунды не раздумывая.       — Ты прав. Мы должны остановиться, — Осаму, расстегивая молнию, рывком снимает и штаны, и боксеры одновременно. Глаза у Накахары вдруг приобрели округлую форму. Сейчас ещё больше неловко. Ну, нельзя же так резко оголяться перед предметом своего воздыхания, ненависти и безумной любви. Ну, не по-христиански это, друзья. Чуя быстренько прижимает руки к половому органу, чтобы только этот чёртов суицидник ничего не увидел. В это же время, Осаму медленно раздвигает ноги любимого, осторожно укладываясь между ними. И сейчас плевать, что его разрушающая всё на своём пути любовь всё ещё держит руки на члене. Дазаю это не мешает. Чуя охает, когда тыльной стороной ладони, ощущает каменный член напарника. «Всё, приехали, моя остановочка» — думает Накахара, понимая, что Осаму его точно изнасилует, если он вдруг будет сопротивляться. Не будет. Чертова забинтованная мумия усмехается коварно, после этого начиная смачивать свои пальцы слюной. Чуя пока за этим напряженно следит, не до конца понимает всю сложность ситуации. Мокрые пальчики Осаму подставляет к сжатому колечку мышц, с ухмылкой наблюдая за реакцией такого сильного невероятного Чуи. А в это время ощутив на своём сфинктере подушечки пальцев Дазая, парень вновь округляет глаза.       — Убери руки, — он пытался собрать всю свою волю, но вышло совсем иначе, по-другому. Голос почти даёт петуха.       — Уберу руки, — выговаривает тот, проникая пальцем внутрь любимого. Медленно забинтованная скумбрия раздвигает стенки ануса Чуи, проталкиваясь всё глубже и глубже. Он чувствует узость и тепло, обволакивающее его пальцы, ощущает так близко своего напарника. Дазай не ожидал, но Накахара внутри очень горячий. А стенки внутри такие гладкие и до жути мокрые.       — Дазай…— Чуя понимает, что уже поздно отговаривать горе-суицидника от всего, что тот задумал, но он всё же пытается приказать тому ещё раз…       — Чш-ш… — прижимает указательный палец к мягким губам любимого, — Молчи, любовь моя, — шатен впивается в опухшие губы Чуи, а после продолжает растягивать возлюбленного. В это время мафиози ощущает, что ему неприятно. Боли, конечно, он не чувствует, но внутри просто ужасное ощущение непривычной заполненности. Хочется навалять этой козлине за то, что позволяет себе такое вытворять. В какой-то момент Дазай понимает, что нужно ещё больше, намного больше. Осаму проникает уже вторым пальцем в тёплое сжавшееся колечко Чуи, продолжая медленно трахать желанную попку пальцами. А сам медленно, но верно подходит к своему порогу. Накахара морщится, но пока боли не чувствует. Вновь лишь неприятное ощущение и на этот раз сильнее, чем раньше. Поворачивая голову к забинтованной мумии, Чуя пытается смотреть точно на Осаму, вот только ему становиться не по себе от этого острого и до предела возбужденного взгляда. Отворачиваясь от этой пытки, он вновь слышит: «Смотри только на меня. Смотри в мои глаза…» После этого мафиози взгляд не отводит и смотрит только на него…       — Блядство…       — Что такое, Шляпонька? — голос с хрипотцой вызывает у Чуи ещё больше мурашек и необузданного желания.       — Я заберу половину твоего безумия себе…       — Договорились, тогда я заберу твою девственность, — и снова это дьявольская улыбка.       — Да пошёл ты к черту, не переношу тебя.       — Я тоже ненавижу всё, что связано с тобой. Ненавижу и так отчаянно люблю. Дазай резко входит в него почти до самого основания, из-за чего милый и такой сладкий ротик открывается в немом крике. Накахара чувствует себя…странно. Он стонет, не понимая, почему ему так хорошо. Не знает, из-за чего тело так дрожит и хочется ощутить тёплый член Дазая в себе намного глубже. Боль проходит с каждым толчком и появляются плавные уносящие за грань реальности волны, от которых хочется стонать без перерывов. Каждой своей клеточкой Чуя чувствует, как двигается тёплый член любимого ублюдка. Накахара от этого неосознанно стенки ануса сжимает, и Дазай слегка издаёт стон, закатывая в блаженстве глаза, что больше распаляет и раззадоривает мафиози. Осаму ускоряется, практически выбивая сладкие стоны любимого. Рыжие волосы разметались по подушке, небесные глаза немного слезятся и не фокусируются на чём-то одном, но от этого в душе разливалось тепло. «…мой, никому не отдам…» Чертова забинтованная скумбрия наклонилась к Чуе, поцеловав в один глаз, потом в другой, собирая соленую влагу. Осаму никогда не был ни с кем нежным и мягким, боясь причинить боль. Он любил слышать чужие всхлипы, чувствовать боль, не ему принадлежащую, ощущать её каждой своей клеточкой. Но только не Чуи. Дазай боялся того сломать, несмотря на то, что было множество попыток довести до этого порога. Из-за этих пугающих мыслей Осаму стал страстно целовать свою вторую половинку, разжигая ещё большее пламя. Он оставляет укусы и засосы, наливающиеся бордовым оттенком, ставит своё клеймо. Дазай стопроцентно получит завтра пиздюлей, но сейчас это было приятно. Чуя давно утонул в этих ласках, давно слился с Дазаем, всё же проник под кожу. Они оба слишком долго ждали. А в мыслях у Чуи только: «мой парень… похотливый придурок…»