Часть 1
19 мая 2021 г., 23:40
Шото глядел в бездну.
Пока все его одноклассники в свободное время старались хоть немного побыть подростками, Шото навещал маму в психиатрической лечебнице. После войны туда угодил и отец. И Тойя.
Маме помогли. Отцу тоже. Тойе помочь было сложнее, если не невозможно. Поэтому Шото пытался до сих пор. Если ты спас множество людей, ты герой. А если спас того, кто не хотел быть спасённым — ты супергерой. Самый геройский герой в героике. Это ведь так работает?
Хуй его знает.
Шото стабильно раз в неделю ездил по дуркам несколько лет подряд как на ёбаный факультатив. Просто дайте ему отдохнуть.
В последние годы обучения в Юэй вместо уроков, экзаменов и выпускного у них была война. Злодеи и герои выматывали и потрошили друг друга, и у этого не было никакого расписания.
Многих учителей не стало.
Многих одноклассников тоже.
Каждый новый мирный день Шото начинал с перечисления их имён — это не помогало, но ему казалось, если этого не сделать, произойдёт что-то страшное. Зло возродится, Все За Одного выползет из могилы, мир откатится в безумие, и больше Изуку их не спасёт. Теперь уж точно нет.
Но всё будет в порядке, пока Шото помнит. Пока он настороже и в любой мирный день снова готов пережить все кошмары за всех людей страны. Шото глядел в лицо войне — чтобы никогда не забывать.
И у войны было лицо его старшего брата.
Когда Тойю задержали, он продолжал вести себя так, будто сдался сам, но при любом удобном случае плевался обвинениями и досадой. Корчился так, будто из него изгоняли демонов — и суд счёл его невменяемым. Его иногда навещали мама и Фуюми, и Нацуо. Даже отец, пока врачи не посоветовали им видеться реже. Каждый в семье смиренно приходил к Тойе за своей порцией яда и дерьма, и Шото не был исключением. Было всё же что-то такое, из-за чего они не могли не приходить. Тойя, наверное, даже не догадывался, насколько он любимый.
Отец взял на себя абсолютно всё, и теперь у Тойи была особенная палата, где он содержался в строгой секретности. В такие места не пускают посетителей, но им повезло — если слабоумный родственник считается привилегией — тем более так Тойя не останется один, ведь никому из них не хотелось, чтобы Тойя остался один.
Поэтому отец сделал всё, чтобы у Тойи, у их проблемного, проебавшегося Тойи, был хоть какой-то уголок, где он мог бы иметь подобие жизни — хотя сам Тойя в последнюю очередь заботился о том, чтобы остаться в живых, или о том, чтобы вылечиться, или о том, чтобы ответить за свои преступления. Может, ему нужно было больше времени, а может — иногда Шото допускал эту мысль самой крошечной и самой низкой частью своей души — Тойе нужно было умереть ещё тогда, много лет назад. И это действительно помогло бы ему.
Шото остановился перед входом в палату; массивные автоматические двери медленно начали раздвигаться перед ним — эти несколько секунд всегда казались мучительно долгими. Он шлёпнул ладонями по щекам, расправил плечи, глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Двери тут же с громким лязгом схлопнулись у него за спиной.
Тойя одиноко сидел на койке в светлой палате в светлых одеждах под цвет его светлых волос. Казалось, его здесь пытаются отбелить дочиста, чтобы нарисовать заново. Не получалось.
— Шото, — он мигом оживился и приветственно растянул рот в подобии улыбки. Его уродливая многострадальная челюсть жила своей жизнью — безумно двигалась невпопад и клацала, как у оживших кукол в фильмах ужасов. — Уже соскучился?
— Нет, — Шото подошёл и сел на стул напротив. Стул тоже был светлым и был прикручен к полу, как и всё прочее здесь, что возможно было прикрутить к полу. Жаль, что не Тойю.
— Я тоже. Видеть уже не могу твоё смазливое личико. Но здесь можно с катушек съехать от скуки! — Тойя живо и хаотично жестикулировал даже со скованными руками, будто рассказывал какую-то увлекательную историю. — Повезло, что я и так ёбаный псих, да?
Да, подумал Шото.
Тело Тойи едва ли подлежало восстановлению. Его кукуха не подлежала восстановлению вовсе. И в какой-то проклятый момент Шото понял, что это их роднит. Он приходил к Тойе чаще всех, даже когда у него перестало хватать времени на что-либо другое. Он всё ещё был хорошим мальчиком. Работал в агентстве отца. Помогал восстанавливать город. Навещал родителей по выходным, звонил брату и сестре, поздравлял со всеми праздниками и старался присутствовать на всех семейных ужинах.
Но к Тойе его тянуло сильнее.
Ещё тогда Шото следовало сдаться санитарам добровольно. Попросить себе соседнюю палату для особо опасных пациентов и запереться за такой же беспощадной лязгающей дверью. Он сдавал. Он понимал, что ему становится хуже, хотя это никак не отражалось на его работе или самочувствии. Никто из персонала бы даже не удивился — это фишка семьи Тодороки. Хвалёная сила рода. Блять.
— Как поживает отец? — со светлой улыбкой спросил Тойя.
— Нормально, — Шото давно понял, что его ответ не имеет значения. У отца всё хорошо? Тойя расстроится. Нормально? Тойя расстроится. Плохо? Тойя расстроится, что папочка не помер. Всё-таки помер? Тойя расстроится, что не от его рук.
— Ещё бы, — всё так же счастливо оскалился Тойя. — Его не было уже сорок семь дней.
Шото мрачно вздохнул и скрестил руки на груди.
— Что? Это достаточно давно, знаешь ли. А если с ним что-то случится, а я и не узнаю? Я ведь переживаю. Он хоть спрашивает, как дела у его любимого сына?
— Да.
Тойя вперился Шото глаза в глаза, будто пытаясь поймать его на лжи. Но это было правдой. Отец порой спрашивал о нём и в любой момент мог присмотреть за ним, потому что вся картинка с камер наблюдения в палате попадала прямиком к нему. Отец никогда не забывал о нём — никто из семьи не забывал. Но Шото не забывал сильнее всех. Ох уж это стремление быть номером один. Тупые гены.
— А мог не спрашивать, а просто прийти, — пожал плечами Тойя. — Сам бы всё узнал. Идиот твой папаша.
— А твой мудак.
— Твой — старый отработанный материал с геройской свалки.
Шото недовольно скривился. Невозможно было выиграть у Тойи в эту игру. Когда они говорили об отце, у него был особенный взгляд. Очень цепкий и тяжёлый. На грани. Шото этот взгляд не нравился, потому что он означал, что Тойе нисколько не лучше. К чёрту эти советы врачей. Это не работало, когда он виделся с отцом часто, и это не работает теперь, когда они значительно сократили число визитов. Это просто не работает. Не для Тойи.
— Вам можно его видеть, а мне нельзя, — с вызовом завёл Тойя. — Какая-то дискриминация. Это из-за того, что я сумасшедший, да? Разве можно так обращаться с больными людьми? А-а, точно! Нацу говорил со мной вчера и сказал, что он встретил прекрасную девушку. Это ведь замечательно. Жаль, не смогу с ней познакомиться. Представь, как я безумно буду смотреться, — Тойя оттянул пальцами широкий воротник, демонстрируя и оковы, и очевидно неподходящее для выхода в свет одеяние. Он всегда жаловался на здешнюю одежду. Тойя вообще много жаловался на абсолютно дурацкие вещи. Снижение градуса драмы было для него унизительным, поэтому он не успокаивался ни на минуту. Он был способен взрастить ненависть из чего угодно — и этим напоминал об Изуку. Тот из чего угодно мог взрастить любовь. Даже из пламени Старателя, как в тот далёкий день на фестивале.
Шото многое отдал бы за такой талант.
— ...А я думал, что и у него будет очередной брак по расчёту. Как думаешь, Нацу тоже возьмёт её фамилию? По-моему, прекрасная идея. Наверняка он хочет поскорее сбежать от этой ебучей семейки. Его брат убийца, а отец и того хуже...
— Что ты несёшь?
То же, что и всегда, Шото, он говорит то же, что и всегда. Одна и та же пластинка с самого начала, а ты всё продолжаешь слушать.
— Тебе так сложно представить, чтобы дело было не в тебе и не в отце, да?
— Не понимаю о чём ты, — засмеялся Тойя.
— Нацу счастлив с этой девушкой, придурок.
— Рад за него! Я бы поаплодировал, но руки скованы. Попрошу послать им цветы.
— Не надо, — Шото поморщился и устало потёр переносицу. — Ты слишком много говоришь сегодня.
— Так не каждый день мой брат находит любовь всей жизни! А сестрёнка? Ведь она скоро станет мамой. Я думал и думал обо всём этом, знаешь. На меня ведь ни одна девушка никогда не посмотрит. Как-то нечестно выходит, да?
О таком Тойя говорил впервые. Шото и не думал, что ему интересны такие вещи. Но он был прав. На него не посмотрит ни одна девушка — на него вообще любой нормальный человек будет избегать смотреть. К концу войны Тойя ещё больше растерял человеческий облик и стал напоминать кусок горелого мяса. На его лице оставалось совсем мало здоровой кожи, и восстановить её удалось пока только частично, при помощи операций — потому что любая исцеляющая причуда могла его убить. Ожоги под глазами пробороздили щёки почти до челюсти, и теперь швы напоминали кривые дорожки слёз. О том, что было у него под одеждой спустя несколько пересадок кожи, Шото старался не думать — иначе внизу живота становилось горячо, будто там прижигали клеймом. Внутренние органы Тойи были в ужасном состоянии. Лечение было сложным и долгим.
На него вот такого мог смотреть только Шото. На перекошенное лицо, ледяные пронзительные глаза, кривые шрамы. Надрывные движения и беспокойные пальцы закованных рук. Он повис на Шото как проклятый медальон и отпечатался у него в подкорке — кто-то должен был принять весь удар на себя.
Герой он в конце концов или кто?
— А ты? — призывно кивнул в его сторону Тойя.
— Что?
— Твой топорный видок тебя выдаёт. Нет у тебя личной жизни, а, герой?
Правда, Шото за последнее время всего пару раз был с кем-то, и даже тогда не оставался дольше, чем на ночь, не запоминал их лиц и их имён — потому что помнил другие лица и другие имена. Он вовсе не хотел пополнять этот список. Шото видел, как его товарищи превращаются в кровавое месиво и рассыпаются в пыль. Разве правильно после такого идти и устраивать личную жизнь? Они умерли, а он остался.
Как-то нечестно выходит, да?
Но Шото не жаловался. Он и правда был добрым человеком. Он хотел быть героем и помогать людям. В этом его мог бы понять только тот же Изуку, который был женат на героике. Доброты Шото хватало на всех, но полюбить у него не получалось никого.
— У меня нет на всё это времени, — проговорил давно заученные слова Шото. Лицо Изуку снова на мгновение возникло перед глазами. — И мне никто не нравится и не нравился.
— Бедный-бедный Шото, — сладко протянул Тойя. — Неудачник, так ещё и девственник. Не повезло нам с тобой, да? У Фуюми и Нацу своя история, а у нас с тобой своя. Они будут жить нормальной жизнью, а мы... Мы с ними из разных миров. Они нас опять не поймут, — Тойя пожал плечами. — Будем друг у друга единственными.
Шото тяжело вздохнул и оттянул воротник рубашки.
— Я подберу себе достойную партию, когда придёт время.
Тойя с умилением склонил голову вбок.
— Ну надо же. Весь в своего бесчувственного папашу, — невесело пропел он. Самодовольный оскал сошёл с его лица с почти различимым скрипом. Шото почувствовал себя так, будто его окунули в болото и мгновенно вытащили. Будто он побывал там, под вязкой зловонной толщей на самом дне, но не успел ничего осознать. Что-то неприятно заскребло в груди, а он не мог сосредоточиться и понять, что это за чувство.
— Что говорят врачи? — сменил тему Шото.
— Как обычно, — отмахнулся Тойя. — Что я сумасшедший. Что злодеи плохие, а герои хорошенькие. Короче, то же самое, чему тебя всю жизнь учили.
Их действительно учили. В беззаботные времена юности, когда всё было либо чёрным, либо белым. Шото и правда знал злодея Даби. У того было нутро тёмное и гнилое, как могила, и Шото было его не жаль. Но потом у зла появилась душа. Оно обратилось в человека — в его брата. Шото жил в геройском обществе, был сыном героя и учился на героя в геройской школе — от кого бы он услышал, что злодеи тоже люди?
Справляйся с этим как хочешь.
Поэтому Шото говорил с Тойей очень много. Это было всё равно что пытаться снять с себя кожу зубной щёткой — долго, мучительно и бестолково. И больно. Каждую минуту. Но Шото был из тех, кто не бежит от боли. Это помогло ему простить маму. Простить отца. Он был уверен — это поможет ему простить Тойю.
Только это не помогало простить себя.
Каким стал бы Тойя, если бы не было Даби? Стал бы героем? Или выбрал бы другой путь? С его упорством он добился бы успеха. У него появилась бы своя семья. Своя жизнь.
У Тойи был бы шанс, если бы только отец остановился.
У него всё ещё был шанс, пока Шото не родился.
Фуюми посмотрела на него мягко и настороженно, когда он это озвучил. После семейного ужина в их доме все разошлись по комнатам, а они остались одни и пили чай при бледном свете кухонных ламп. И Шото выбрал худшую вещь, которую только можно сказать своей беременной сестре.
— Ты только о нём и думал весь вечер, да? Думал, что, если бы он был здесь... — Фуюми слабо улыбнулась и тронула его плечо. — Я тоже об этом думаю. И Нацуо. И мама с папой. Не надо снова считать, что ты с этим один, ладно? Это наше общее. Мы все виноваты перед ним, но, Шото… только не ты. Я не представляю, что бы мы делали без тебя.
Она открыто смотрела на него, счастливая и уютная, как мама на старых фотографиях. У неё был уже большой вздутый живот; Шото он немного пугал, будто это было что-то неестественное и чужеродное, и он старался не задерживать на нём взгляд. Фуюми всегда мечтала о настоящей семье. Шото надеялся, что этому ребёнку повезёт больше.
— Никто из вас не уступит другому в упрямстве. Это у нас в крови, — вздохнула Фуюми. Немного помолчала, сжимая его плечо. — И он не изменится.
— Но отец изменился.
— Да. Потому что искренне этого захотел. А Тойя… Ты в этом не виноват. Ты правда делаешь достаточно. Уже — достаточно, Шото.
Ещё нет, тут же подумал Шото — иначе не был бы он собой. Ещё недостаточно.
Это у них в крови. У него и у Тойи — они оба продолжение одного и того же, и внутри у них всё выгорело дотла и осыпалось пеплом. Шото знал это, потому что тоже когда-то тянулся к последнему в мире человеку, который попытался понять его. А теперь он тянется к Тойе, будто гонясь за призраком, а Тойя тянется к нему — точно так же.
И этого больше никто не может понять.
Шото благодарно кивнул сестре — и отвернулся.
* * *
Он не навещал Тойю две недели. Две долгие мучительные недели, в которые он выматывался настолько, насколько возможно — и всё равно не переставал думать о нём. Шото не помнил, как оказался в дверях больницы снова. Он просто знал, что это правильно. Он также знал, что это огромная ошибка. Шото вошёл в палату; Тойя спал. В позе эмбриона, сжавшись в жалкий комок, он что-то беспорядочно бормотал сквозь сон. Из приоткрытого перекошенного рта текла слюна, оставляя на подушке мокрое пятно. Маленький, в ужасе подумал Шото. Врачи сказали, что Тойе приходилось давать успокоительные, и Шото захотелось врезать себе по лицу. Тупой дурацкий Тойя опять доводил себя и всех вокруг, а Шото не было рядом. Он отлично понимал, что не обязан испытывать вину. Это было глупо. Так же глупо, как пытаться исправить Тойю, как избегать какого-либо общения вне семьи, как каждый день повторять словно мантру имена мёртвых героев, — Шото понимал это и ничего не мог с собой поделать. Тойя ошибся, назвав его бесчувственным. Тойя ошибался во всём. Шото растерянно присел на корточки у койки. Склонился над Тойей, впервые за долгое время оказываясь так близко. Слишком близко. Последний раз когда Тойя подобрался к Шото вот так, он попытался его убить — и с тех пор Шото больше не видел его таким счастливым, как в тот момент. От Тойи пахло чистой одеждой, лекарствами, но больше всего — огнём. Шото вдохнул глубже; тяжёлый, горячий запах. И очень-очень родной. — Пап… — едва разборчиво промычал Тойя во сне. — Папа… Сердце Шото разорвалось на куски. В отчаянном порыве он приложил левую руку к щеке Тойи; он не мог активировать причуду в этих стенах, но надеялся, что Тойя сможет почувствовать этот родной огонь. Дремлющее, горячо переливающееся под кожей пламя. Не так всё должно было сложиться, подумал Шото. Совсем не так. Папа, почему? Тойя шумно выдохнул и затих, успокоенный родным теплом. Шото рассеянно погладил его лицо, обвёл швы и шрамы. Как это, наверное, было больно — сгорать заживо. Даже сейчас от одного прикосновения гудели кончики пальцев. А Тойя сам делал это с собой. Сам делал это с собой. Шото закусил губу и бездумно коснулся пальцем мокрого следа на подушке. Тронул уголок губ Тойи, подбирая остывшую вязкую слюну. Во рту пересохло, а лёгкие будто слиплись, не пропуская воздух. Шото быстро сунул палец в рот и облизал, пробуя на вкус. Он знал, что ему должно быть противно. Он надеялся, что ему станет противно, но этого не произошло. Он рывком склонился к Тойе и вжался в его приоткрытые губы своими — и замер. Судорожно выдохнул. Плавно раздвинул его губы языком. Это — тепло другого человека. Тепло Тойи. Его дыхание. Его губы, обжигающе горячие, как лихорадка. Нижняя, даже не губа, а край рта. Разрез. Щель, как на страшной маске. Тойя говорил, что эта кожа у него почти не чувствует. Так жаль. Шото казалось, что в голове гудит осиное гнездо. Он знал, что должен остановиться, но в их семье таким умением никто не мог похвастаться. Шото смотрел в лицо боли так долго. Так долго, что хоть на секунду он хотел почувствовать, что искупил свою вину, и больше смотреть не придётся. Тойя шумно выдохнул и приоткрыл глаза. Шото встретил его взгляд — всё ещё сонный, но дикий. Понимающий. — Ты меня целуешь, — хрипло проговорил Тойя, будто с трудом выталкивая слова из глотки. Шото шумно сглотнул и кивнул. Теперь, когда Тойя это озвучил, оно стало реальным. Пробралось вниз живота и затянулось сладким тугим узлом. — Тогда мог хотя бы разбудить. Тойя приподнял голову, потянулся к нему и ткнулся своими губами в его, лениво пропихивая язык ему в рот. Шото сдавленно простонал в поцелуй. Хорошо… Тойе нравится так? Шото подался вперёд, накрепко обхватывая его лицо обеими руками. Он мог бы вылизать его всего, от изуродованного лица до босых ступней — и даже тогда ему не стало бы противно. Ни на секунду. — Я больной, — глухо произнёс Шото, отстранившись. — Тойя. Я больной. Тойя задушено рассмеялся — смех булькал у него в горле, словно кипяток. — Добро пожаловать в мой мир, — он сел на постели и неловко дотянулся лицом до рук, чтобы вытереть рот рукавом. Шото поднялся и сел позади него, прижимаясь к его худой спине. Уткнулся лицом в затылок. Они ведь даже толком не росли вместе, да? — Я ещё хочу, Тойя. Ты хочешь? — Господи, — выдохнул тот. — Блять. Будут друг у друга единственными. Тойя спустил ноги на пол и повернулся к нему. Подался вперёд, беспомощно прижав к груди скованные руки. Шото с готовностью вцепился в его плечи и впился в его губы, притёрся ближе, сильнее, всем телом. Он просунул руку ему под одежду и успел нащупать мягкий горячий бок, прежде чем Тойя, дёрнувшись, сжался и отстранился. — Не трогай там, — хрипло предупредил он. — Прости. Губы Тойи были припухшими и влажными. У него были самые красивые глаза в мире. Шото точно больной, раз подумал так. — Нихуя ты не девственник, — обиженно прошептал Тойя. Шото отрицательно покачал головой. — Парни? — Да. — Пиздец. — Ты никогда не был с парнями? — Конечно нет, — поморщился Тойя. — А ты... — Я буду нежным с тобой, — будто в подтверждение своих слов Шото огладил его бёдра. Он хотел, чтобы вышло успокаивающе, но получилось скорее нервно и нетерпеливо. — Иди на хуй, — огрызнулся Тойя. — Не могу. Я ведь грязный. Я тебе по-другому сделаю приятно. — Ты… — Хочу отсосать тебе, — Шото спустился на пол и ухватил его за колени, аккуратно разводя в стороны его ноги. — Ты хочешь, Тойя? Тойя смотрел на него сверху вниз уже затуманившимся взглядом. У него стоял. — Какой ты зануда, аж тошнит, — его голос дрогнул. — Только не делай ничего странного. Шото растерянно кивнул и сжал его член сквозь ткань штанов. Это значит, Тойя хочет его? Или что к нему просто слишком давно никто не прикасался? Может быть, вообще никогда. Шото потянул штаны вниз, и Тойя поёрзал, помогая приспустить их вместе с бельём. Все его бёдра были в шрамах. Но Шото хотел увидеть больше, он так хотел увидеть его всего. Так сильно, что низ живота прошило возбуждением, остро и мучительно, и Шото обхватил его член, тут же голодно вжался в него языком — и замер, смакуя вкус, вдыхая терпкий запах. Он всё ещё надеялся, что ему станет противно. Что от тяжёлых и горячих вкуса и запаха Тойи его наконец затошнит, но они заполнили его нос, рот и лёгкие, сдавили горло — так приятно, что он не сдержал глухой стон. Он поднял глаза на Тойю — взгляд у того был ошалевший; его губы жалко дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не смог. А потом всё наконец исчезло, и остался только Тойя, неуклюже дёргающийся навстречу, его сбившееся дыхание и тихие стоны. У него был самый красивый голос в мире. И как только Нацуо и Фуюми удалось вырасти нормальными? Шото вытер рот и слизал с руки остатки его спермы, просунул ладонь в брюки и довёл себя парой резких движений. Он бессильно припал щекой к внутренней стороне бедра Тойи, слабо потёрся о липкую от пота кожу. Прикрыл глаза. Казалось, он мог провести так целую вечность, но реальность всё равно вернулась, и все кошмары вернулись вместе с ней. Их с Тойей никто не остановил. Никто и не смог бы. — Представляю лицо отца, — наконец хрипло нарушил молчание Тойя. — Если он узнает, что его шедевр тоже с изъяном. Он неловко оттолкнул его бедром и откинулся на постель. Шото знал, что герои тоже плачут. Что они могут плакать, если нуждаются в этом. Но всё равно не стал.* * *
Всю ночь Шото не спал и лежал, пялясь в потолок, и весь следующий день двигался и действовал на автомате. Он просто позволил себе быть разбитым. Хоть ненадолго побыть никем и ничем и ощутить абсолютный покой, — и если такая у этого была цена, — то так тому и быть. Он всё равно выкроил время, чтобы добраться до больницы и хоть ненадолго увидеть Тойю. Потому что он должен был убедиться, что всё это было, что Тойя действительно поступил с ним так, что, — если Шото и сошёл с ума, — то не остался с этим один. Он не хотел остаться один. При виде него Тойя спустил с койки босые ступни и сделал пару нетвёрдых шагов навстречу, как загнанный зверь, готовящийся к схватке. — Каждый день теперь будешь сюда ходить? — холодно начал он. Больше как злодей Даби, чем как Тойя. Нет. Это один и тот же человек. Разделять их нельзя. — Оставайся уже насовсем. — Он медленно подошёл ближе. — Почему захотел трахнуть своего брата ты, а в психушке сижу я? Шото знал, что Тойя говорит это специально. Тойя всё делал специально, даже разваливался на куски и психом был им всем назло. Но сейчас что-то было не так. Что-то в Тойе изменилось — он вёл себя иначе. Пренебрежительно. Почти равнодушно. — Ты посмотри… ты меня перерос на несколько сантиметров точно, — тихо пробормотал он. — И в плечах стал шире... Как ты мог так поступить? Кто из нас старше? Шото давно заметил, что смотрит на Тойю немного сверху вниз. Что плечи у того острее и шея тоньше. — Опять я уступаю папочкиному шедевру, — Тойя потянулся ещё ближе. — Хватит говорить про него. — Почему это? — Даже когда я тебе отсасывал, ты только о нём мог думать, — на выдохе произнёс Шото, хотя ему хотелось кричать. — Ты помешанный. Тойя отстранился и взглянул на него с почти детским, безжалостным восторгом. — Тебя что, так задело? — хохотнул он. — Ты-то его любимчик. Это было невыносимо. Хотелось приложить Тойю башкой об пол, лишь бы он перестал говорить — а ещё хотелось схватить его и долго держать в своих руках, пока вся боль не выйдет из него вместе со словами. Тойя знал в своей жизни только одно. Мысли в его голове неслись по кругу, начинаясь Тодороки Энджи и заканчиваясь на нём. Фиксируясь на нём намертво. Тойе удавалось обмануть всех вокруг и даже себя самого, но теперь Шото ясно видел это. Без отца Тойя был абсолютно пустым. — Не ты один пострадал от него. Мы все. Он не был ласков со мной, и тебе как никому это известно. — Да ну? Ты был смыслом его жизни. Ответом на всё. Благословением свыше, — мечтательно смаковал Тойя. — И что мне это дало?! — заорал Шото. Тойя вздрогнул и чуть попятился назад — но на лице его застыло искреннее веселье. — То, что я должен теперь выслуживаться перед тобой?! — Шото сжал кулаки. — Когда маму заперли в лечебнице, я остался наедине с ним. Я возненавидел его и его силу, и это отравляло меня, пока… — Шото нахмурился, снова прогоняя образ Изуку из мыслей. Он исчезал призрачной дымкой, но всякий раз возвращался. — И ты, как и он, пытаешься отравлять меня. Потому что ты его сын, и кроме этого ты не хочешь и не можешь быть кем-то ещё. Ведь ничего больше у тебя нет. Тойя отшатнулся, будто ударенный мешком по лицу. — О-о. Не поступай так со мной, Шото. Ты пожалеешь очень быстро, — он угрожающе склонил голову вбок. Заговорил почти ласково: — А у тебя самого что-то есть? Ты ведь сам продолжаешь приходить. Хочешь наставить меня на путь истинный… — Я хочу, чтобы тебе здесь помогли, и ты… — Исцелился! — радостно воскликнул Тойя. — Спасибо за заботу, мой дорогой Шото, — заговорил он уже ледяным тоном. — Но ты так отчаянно хочешь, чтобы я стал таким, как нужно тебе. Чтобы я чудесным образом изменился и стал символом твоих бесконечных жадных стремлений причинить добро. Ты так занят этим, что не замечаешь, как похож на папочку, да? Да, подумал Шото. Так и есть. И в тот момент он наконец почувствовал, что готов. Готов принять это. Принять эту намертво вживлённую, вросшую глубоко, неотделимую от себя часть. Он был сыном своего отца — как и Тойя. Его упрямство заставляло его биться головой в непробиваемую стену, а в конце ожидал только крах. — Ты прав, — выдохнул Шото. — Я похож на него. Тойя замолк и посмотрел на него свирепо. Презрительно. — Как и ты. И он всегда будет с тобой. Неважно, уничтожишь ты его или нет. Убьёшь ли. Сведёшь ли с ума. Закопаешь во дворе или сожжёшь по частям его труп. Он останется с тобой, — Шото ткнул его кулаком в грудь. — Вот здесь. Тебя волнует только то, что болит внутри. И злишься ты тоже на это. И изменить ты можешь только это. — Мне понравилась часть про труп, — почти прошептал Тойя. Шото захотелось взять его за грудки и хорошенько встряхнуть. Сдавить его череп и не отпускать, пока он не поймёт. Он ведь не поймёт. — Отец теперь живёт совсем другую жизнь. Он уже не может дать тебе то, что ты хочешь. Так какая разница, любит тебя этот моральный инвалид из твоего прошлого или нет? Если ты слепой к любви, Тойя. В неподвижных глазах Тойи плясали демоны ненависти. Шото ждал, что он скажет что-нибудь, хоть что-то, взбесится или рассмеётся ему в лицо, но Тойя просто повёл плечом и отступил. — Я же говорил. Мудак твой папаша. Шото резко развернулся и направился к двери. — А твой — ублюдок, — едва слышно бросил он напоследок, пока открывались двери. И ушёл.* * *
Отец настоял на встрече спустя три долгих пустых-занятых дня. Шото уже знал, что его ждёт, но почти ничего не чувствовал — кроме усталости и оцепенения, но эти чувства были будто не его, и тело было не его. И мысли были не его, потому что он думал только о том, как хочет увидеть Тойю — а он не хотел видеть Тойю, и трогать Тойю, и тем более целовать Тойю снова. Нет. Он ведь его ненавидел. Отец сидел за столом, напряжённый и строгий, будто сидел в своём огромном рабочем кабинете и готовился отчитывать подчинённого — только вот они были в их доме, где отец жил теперь один, потому что о таком не говорят на работе. О таком вообще не говорят. Шото подумал, интересно, отец уже говорил с Тойей? И эта мысль была такой же не его мыслью, как все, потому что даже она была про Тойю. — Сядь, прошу тебя, — отец коротко кивнул. Шото отстранённо заметил, как белеет седина у него на висках. Раньше он не обращал на это внимания. Каждый раз, когда он говорил с отцом или работал с ним, Шото не обращал на него внимания. Он уважал его безмерно, но знал, что отец умрёт, потому что тот был настоящим героем и бился не на жизнь, а на смерть, и столько раз оказывался на волоске от смерти — проще было сделать вид, что это уже произошло. Так дышалось легче. Шото послушно опустился напротив. — Ты знаешь, что у меня есть доступ к записям с камер наблюдения из палаты Тойи, — сказал отец. Шото кивнул. Он знал. Он знал. Энджи сцепил руки в замок до побелевших костяшек и замолчал. Он не смотрел на Шото. Устремил взгляд куда-то сквозь, и Шото казалось, что отец вот-вот заплачет — ужасно жалкое будет зрелище — как в тот раз, когда Тойя вернулся вместе с неподъёмным грузом прошлого. Но этого не произошло. Один-ноль в пользу Тойи. — Он тебя заставил, — наконец заговорил отец. Его суровый голос, казалось, вот-вот надломится, как тонкая щепка. — Тойя склонил тебя к этому? Ты можешь сказать мне всё. Ах, вот оно что. Шото открыл было рот, готовый возразить, но почему-то не смог вымолвить ни слова, будто в горло залили клей. Тойя убийца и сумасшедший, он склонил тебя к этому? Потому что только сумасшедшему может прийти в голову такое, и, господи, нельзя же впрямь добровольно согласиться на это? Но Тойя нездоров. Он ослаблен разрушительным действием собственной причуды, у него скованы руки и он зовёт папу во сне, будто брошенный маленький ребёнок. Как он может склонить к чему-то такому? Как он может оценить ситуацию и дать своё согласие? Шото вспомнил свой последний визит, о котором не хотел думать и не хотел проигрывать в памяти ни единой секунды, потому что Тойя был таким равнодушным. Таким равнодушным, что всё было очевидно, но Шото упрямо закрывал на это глаза — настолько невыносимо было допустить мысль, что на самом деле Тойя его не хотел. Он наконец почувствовал, что его тошнит. Но не от того, что они с Тойей делали — а от того, что он сделал это с Тойей. — Он меня не заставлял, — сказал Шото единственное, в чём был уверен. Отец сосредоточенно нахмурился. Он с большим, огромным трудом, и с такой же осторожностью пытался подобрать слова. Он сдерживался, чтобы не перевернуть стол и не поджечь всё вокруг, потому что привычным реакциям не было места в его новой жизни, и он учился протаптывать другие тропинки. Тяжело. Со скрипом. Шото казалось, что всё это нереально. Что это просто дурацкий сон. Лучше бы отец ему врезал. — Мы знаем, каким Тойя может быть. Это не твоя вина. — Я в порядке, — выпалил Шото, выдав большее волнение, чем ему хотелось бы. — Правда. Он не заставлял меня. А я его? — Шото, — отец с тихим стуком опустил кулаки на стол. — Мы обратимся за помощью. Тебе обязательно помогут. Но для этого нужно, чтобы ты доверял мне. Шото стиснул зубы, зажмурился и спрятал лицо в ладонях, с силой надавливая пальцами на веки. Он почувствовал себя как самый настоящий монстр. Пристыженный и грязный. — Это я сделал. Он медленно отнял от лица руки и посмотрел на отца — глаза обожгло, и захотелось снова отвести взгляд. Но Шото не стал. — Я этого хотел. Что-то внутри него оборвалось, когда он сказал эти слова. Они на мгновение застыли в воздухе, как острые ледяные глыбы, а потом пронзили их обоих насквозь. Такое же лицо было у отца, когда Тойя вернулся. И всё-таки один-один.* * *
Отец запретил им видеться. Через несколько дней им сообщили, что Тойя сбежал — сбежал из места, где были приняты все меры, чтобы оттуда не мог сбежать никто. Шото смотрел на отца и думал: наверное, ты ему помог. Но это было невозможно, просто невозможно, поэтому Шото так и не обвинил его. Тойя покалечил пятерых человек из персонала и скрылся, оставив за собой сотни вопросов. Его искали днями и ночами, стараясь, чтобы информация не просочилась в СМИ, иначе будут они все прокляты и как домино повалятся со своих хрупких геройских позиций — прямо как Тойе нравилось. Они его не нашли. То тут то там появлялись сведения о сторонниках Все За Одного, которые всплывали со своего вонючего дна и пытались возродить дело мастера, но Тойи не было видно среди них, и среди мелких злодеев, и в уличных бандах и шайках, и в заброшках, и в моргах — ни единого следа. Шото думал о нём каждую секунду каждой минуты каждого часа. У него внизу живота вился клубок ядовитых змей. Это нельзя было исправить и этому нельзя было помочь. Тойя-нии. После того, как он пытался убить Шото минимум дважды, после Лиги злодеев и после войны. После Даби. После ада, что он выплеснул на них, так они продолжали его называть: Тойя-нии. Шото продолжал поддерживать мир в стране. Помогать с организацией программы реабилитации для таких детей как Тойя. Он превратился в машину для причинения добра — хотя зло всё равно трахнуло его в рот, да? Так, пожалуй, и выглядела достойная жизнь. На лбу у Шото крупным шрифтом было высечено: Я ОТСОСАЛ СВОЕМУ РОДНОМУ БРАТУ И ниже: Я БЫ СДЕЛАЛ ЭТО СНОВА Точно так же Старатель в своё время ходил с вырезанным вдоль и поперёк лица Я ЗАМУЧИЛ ЖЕНУ И ДЕТЕЙ — и был вторым, а затем и первым в этом никчёмном рейтинге, и на него были устремлены тысячи глаз, и абсолютно никто ничего не увидел. Теперь Шото понимал. Мама была права, когда говорила, что он может быть героем несмотря ни на что. И он продолжал им быть.* * *
Когда Тойя пробрался в их дом ночью спустя месяц, его волосы снова были чёрными. На нём был какой-то огромный длинный плащ, висевший мешком, и куча слоёв тряпья — в тусклом свете ночника разобрать было сложно, но это меняло его силуэт до неузнаваемости. Шото всё равно узнал его, уловив знакомые движения. — Тойя, — сказал Шото, ведь что он ещё мог сказать? Это единственное, что вертелось в мыслях, застревало комом в горле, оседало на языке всё это время. Только одно его имя. Тойя стоял перед ним, отчаянный и свободный — и улыбался, и его лицо снова было в ожогах и скобах. Шото в секунду вскочил с футона и оказался напротив, замахнулся и врезал по этой ёбаной улыбке — со всей силы — и его рука не дрогнула. Лишь то, как легко удар выбил Тойю из равновесия, заставило Шото внутренне содрогнуться. Скобы сухо царапнули по костяшкам. Через мгновение Тойя — со свирепым упрямством — помчал на него, рывком вжал в стену, сомкнул руки на его горле — и зашептал в самое ухо: — Как ласково встречаешь... Папочкины методы вспомнил? Шото просто поддался ему. Хотя хватка Тойи была слабой, и двигался он слишком медленно. Шото дотянулся до его лица и тронул пальцами пострадавшую щёку; несколько скоб пробороздили кожу в ошмётки и теперь свободно болтались, поблёскивая от крови. От Тойи удушливо пахло палёным. Он знал, что сегодня Шото ночует в доме один, и поэтому пришёл. И может, Шото просто всегда его ждал, а может, даже знал, что он придёт — каким-то шестым чувством, или седьмым, какое там по счёту отвечает за влечение к родному брату. Не важно. — Пусти, — прохрипел Шото, и Тойя милосердно ослабил хватку. Он упёрся ладонью в стену и согнулся едва ли не пополам, пытаясь отдышаться. Шото неловко ждал, пока Тойя сможет распрямиться и натянуть это бесстрастное выражение лица. — Ты пришёл меня убить? Тойя устало покачал головой: нет. Шото понимал — как никогда ясно — Тойе сейчас не хватит сил убить даже себя. — Ты убивал кого-то ещё? Молчание. — Ты зря снова использовал причуду. — Заткнись. — Тебе нужна помощь. — Заткнись. — Зачем ты сбежал? Тойя взбешённо зажал ладонью его рот. — Не будь таким занудой, а, — с чувством попросил он; дождался кивка, и хватка ослабла. Шото мягко отнял его руку ото рта, но тут же голодно прижался к ней губами, целуя тонкие пальцы один за другим. В полумраке шрамы Тойи казались чёрными, будто копоть. Живая кожа осталась только на самых кончиках его пальцев. Только на кончиках пальцев. Шото взял его дрожащие руки в свои — и дальше он не знал, что делать. Он просто больше не знал, что делать. Он держал и сжимал его руки. И всё. И всё. — Я ещё хочу, Шото, — явно пародируя его, гадко протянул Тойя. — Ты хочешь? Господи, бессильно подумал Шото. Блять. — Только свет не включай, — прошептал Тойя ему в губы. Он позволил себя раздеть и позволил везде к себе прикасаться. Они сделали это на сбитом футоне, и Тойя кончил, когда закрыл ладонью правую половину его лица. После всего Шото всё равно лёг с ним рядом. — Ты специально это сделал, — тихо заговорил он. — Чтобы задеть отца. Ты понимал, что он обо всём узнает. — Ты тоже… прекрасно понимал, — Тойя тяжело дышал — его грудная клетка и живот вздымались, как восстающее из глубин морское чудище, натягивая тонкую кожу на проступающие рёбра. Все операции были зря, потому что ожоги снова были всюду, обвивая его лицо и тело, как плющ. — Так что… не обвиняй одного меня в этом, — он усмехнулся. — Тем более только так и можно было заполучить твоё внимание. — У тебя и так было всё моё внимание. — Я жадный, — невинно поджал губы Тойя. — Ты жестокий. — И романтичный. Шото прижался к нему и погладил горячий впалый живот. Внутри что-то клокотало, как в поломанном механизме. Шото показалось, надави он чуть сильнее, и Тойя рассыпется. Кожа лопнет, и измученные внутренности вывалятся скользким комком наружу. — Давай я отвезу тебя назад. — Хочешь сдать меня? — ласково спросил Тойя. — Что скажешь? Что я завернул к тебе потрахаться, тут-то ты меня и схватил, да? И опять вся слава тебе. Герой. — Так я не скажу, — вздохнул Шото. — Да ладно. Я знаю, что ты бы меня не сдал. Ты же больной. Шото скромно пожал плечами. — Отец ко мне тогда приходил, ты знаешь? — Тойя поёрзал, устраиваясь поудобнее, и закинул руки за голову. — У него было такое лицо, когда он о тебе говорил… Я не мог перестать смеяться. Лучшее, что я видел в своей жизни. Его шедевр так не хотел быть шедевром, что сломал себя сам. Так красиво. — Ты опять? — Да… — Тойя издал странный смешок. — Снова меня занесло, да? Просто твой батя моральный урод, и это уже ничем не искупить. — А твоему место в цирке, — зевнул Шото. — У твоего уродские глаза. — Твой разрушил свою семью из-за одержимости одним-единственным мужчиной. Тойя вдруг зажал рот рукой, рывком сел и отвернулся. Его стошнило мимо футона на пол. Шото приподнялся и устало взглянул на поблёскивающую в полумраке кровавую лужицу. — Ты ебанутый?! — вскинулся Тойя, вытирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. — Может, отец такой же как мы, — пожал плечами Шото, заваливаясь обратно. Он и раньше видел кровь. И кое-что похуже. — То есть, как ты, — презрительно процедил Тойя. — Нет. Нет. Он же женился на нашей матери. И до сих пор женат на ней. Не смей больше так говорить, иначе я порву тебе рот до ушей, — голос Тойи дрожал. Наверняка он так и не понял, насколько сильно любит отца. Так страшно. — Не буду, — буркнул Шото. Он ни разу не видел, чтобы Энджи и Рей прикасались друг к другу. Они всегда выглядели такими обречёнными, когда находились рядом. Тойя замолчал и отвернулся; когда он не начал говорить спустя полминуты, Шото заподозрил неладное. Он сел, подвинулся ближе и понял, что Тойя смотрит на кровь; наверное, так плохо ему стало впервые. Какое-то время они оба безучастно пялились на кровавую лужу. — Не хочу провести остаток жизни в психушке, — наконец тихо сказал Тойя. Шото обнял его со спины, перехватив за живот. — Я скоро умру. Шото прижался к нему ещё крепче. Он знал, что это правда, но не знал, что сказать. Он видел хаос сражений и всё равно не знал, как правильно умирают. Как правильно прощаются. — Мир, который ты строишь, — Тойя перехватил его ладонь и повёл выше, с силой надавливая себе на грудь. Шото почувствовал, как сбивчиво стучит его дикое сердце. Самое живое на свете. — ...Здесь его никогда не будет. Тойя мягко вывернулся из объятий и повернулся к нему лицом — но Шото не был готов смотреть на него сейчас. Он не был готов смотреть ему в глаза. Он не был готов, и всё равно посмотрел. Так, как никто и никогда. — И мы оба это знаем, — улыбнулся Тойя. Шото не хотел соглашаться с этим и мириться с этим. А спорить с этим — не мог. Улыбка Тойи медленно меркла, и Шото потянулся, чтобы успеть сцеловать её, и он поцеловал Тойю, и злодея Даби, и своего старшего брата, погибшего много лет назад, и жуткого незнакомца из Лиги злодеев. Он поцеловал убийцу и психа, и самого расчётливого ублюдка в мире, который прикидывался невменяемым ради койки помягче. Он поцеловал безумца, который горел ослепительно ярко и умирал оглушительно быстро — и после он перестал его целовать и отстранился. — Я кровь уберу, — Шото встал и на ватных ногах зашагал в кухню за какой-нибудь тряпкой. Он знал, что герои тоже плачут, и что злодеи плачут, и что их сердца обливаются кровью, а потом останавливаются навсегда. И на этот раз он всё равно не заплакал. Неважно, думал ли Тойя об отце, представлял ли отца — в их первый раз или сегодня — важно, что он пришёл к Шото, чтобы Шото его любил. А Шото его любил.
