Как взрываются бомбы

Трасса привычно шелестит под колёсами, расплёскиваясь мелкими камешками на поворотах, неприветливый темный склон бликует тусклыми фиолетовыми фонарями. Что-то не меняется даже со временем. Ланга сжимает ткань толстовки в пальцах и косится в сторону, где едва-едва раздаётся шорох чужого скейта. Губы невольно трогает мягкая узкая улыбка — ничем не уложенные волосы Адама треплет ветер, задумчивое лицо кажется моложе из-за отсутствия приевшейся яркой маски. В голове отчего-то вспыхивают воспоминания их первого заезда на этой трассе: дикие, первобытные эмоции, что разливались по венам подобно раскалённой магме, готовые вот-вот расплескаться через край, свистящий в ушах холодный ночной ветер. Та несравнимая ни с чем жажда победы. С тех пор многое изменилось. Рэки говорит, что всё из-за того, что «цветочно-букетный период» в его отношениях со скейтбордингом закончился, яркие бурлящие эмоции схлынули, уступая место тёплой искрящейся любви. Бушующий океан затих и превратился в спокойные воды. Косясь на лениво едущего рядом Адама, на чьём лице танцуют холодные фиолетовые блики, Ланга думает о том, что тогда его одолевало отчаяние: смерть отца, переезд, потеря любви всей жизни. И когда скейтборд зажёг уже казалось бы потухшую свечу внутри, все эмоции загорелись вместе с ней. Дикие, неудержимые, безумные, они нашли отклик в чужом, но таком знакомом бессилии. Словно два скитальца с оборванными кусками карты нашли друга посреди бесконечной пустыни. Они пришли тогда на эту трассу спустя две недели не сговариваясь. Одинаково потерянные, одинаково удивлённые. Ланга — с непонятными мыслями, беспокойно вихрящимися в голове, Адам — без маски, без привычного вычурного прикида и в мягком фланелевом костюме с расстёгнутыми манжетами. Тот заезд всё ещё был полон отчаяния. Кипящие им, словно ртутью, они едва не вылетели с трассы в пропасть, сцепившись на особо опасной части в перепалке, и финишировали одновременно. В отсутствие сторонних наблюдателей невозможно было понять, кто пересёк незримую черту раньше, Ланга лишь устало лежал на холодной земле, наблюдая за Адамом, что зачёсывал влажные волосы назад и смотрел на рассыпавшиеся по небу звёзды. Кажется, именно тогда всё и началось. Эти еженедельные встречи на заброшенной трассе, слишком опасной для других скейтеров. Сначала они ездили в тишине, разбавляемой лишь треском фонарей и шелестом колёс: вместе, но словно порознь, наигранно игнорируя друг друга настолько, чтобы почти всё время ехать на одном уровне, пересекая финишную прямую неизменно одновременно. В этом, определённо, было нечто от безумия — сдерживаемая злость, навязанная друг другом тишина и ворох невысказанных мыслей спаивались во что-то непонятное, искрящееся, взрывоопасное. И, как ни странно, успокаивающее. Пусть каждый раз Ланга и уходил домой с новыми вопросами и сомнениями, ему, отчего-то, становилось легче. Всё перевернулось с ног на голову, когда, в один из дождливых дней, слишком погружённый в свои мысли, Адам не рассчитал силы в повороте и почти улетел вместе со своим скейтом в карьер. Ланга тогда едва успел уцепиться за его руку, в ужасе дёргая на себя настолько резко, что они оба повалились на шершавый сырой камень трассы. Тяжело дышащие и промокшие до нитки, смотрящие друг в друга безумными глазами, в ту ночь они впервые продрались сквозь плотину повисшей тишины. Хриплое адамово «спасибо, Сноу» звучало после недель молчания едва ли не гонгом, отзываясь в сердце Ланги чем-то похожим на перезвон колокольчиков. Он будто снова в первый раз встал на скейт и тело затопило лёгкостью. Он будто снова вернулся домой. Дальше дела пошли намного лучше. Ланга рассказывал Адаму о школе, с подозрением следя за чужой реакцией, но мужчина слушал внимательно, даже с интересом, ехидно ухмыляясь на его промахи и иногда делясь своими школьными достижениями. Однако в этих хвальбах не было азарта, какой бывал в чужом голосе, когда Адам говорил о гонках, они звучали плоско и словно отрепетировано. Ланге было странно, непонятно и тоскливо. Он всё чаще спрашивал Адама о его жизни, цепляясь за те крупицы информации, что он позволял ему узнать, скрывая под пугающе широкой улыбкой своё прошлое. По прошествие полугода, когда их тайные встречи — свидания, как любит говорить Адам — стали привычкой, Хасэгава впервые обогнал Адама в гонке. Не намного, но всё же победа была слишком очевидной даже без судьи. Тогда фальшивая широкая улыбка впервые стекла с чужого лица: потерянный и едва дышащий, Адам стоял посреди тёмного каменного лабиринта и смотрел перед собой невидящим взглядом. Растрёпанные волосы растекались на фоне синего неба чернильными волнами, а в глазах застыл искренний ужас. Адам в тот короткий момент казался таким маленьким, сжавшимся и потерянным, словно оставленный на улице котёнок, с которым поигрались и выбросили. Он восстановил над собой контроль так же быстро, как и потерял его, улыбнулся косо, выставляя на показ идеально белые зубы и роняя наигранно ехидное «в следующий раз не жди пощады, Сноу». После спешного ухода Адама, сжимающий в трясущихся пальцах свою испачканную в пыли толстовку, Ланга остался с тяжёлым сердцем, которое болело так противно-знакомо, что нестерпимо хотелось вернуться на несколько минут назад и отдать эту ненужную победу. А спустя неделю Адам не явился на их «свидание». Ланга настолько растерялся, стоя посреди продуваемой всеми ветрами площадки в темноте и одиночестве, что даже выронил зажатый подмышкой скейт. Пусть они были знакомы не так много, да и перебивались разве что ниочёмными историями из школы или с работы, Ланге думалось, что он узнал Адама достаточно, чтобы понять, что такое поведение не в его характере. Должно быть, случилось что-то действительно непредвиденное, раз мужчина пропустил свой шанс на реванш. Тогда Ланга ушёл с трассы на своих двоих, вцепившись в скейт побелевшими пальцами и кусая губу. Он брёл по озаряемой проезжающими машинами дороге, пока не заболели ступни, и вернулся домой только под утро, закопавшийся в переживаниях настолько, что мама в ужасе уложила его в кровать и оставила отлёживаться на весь день. Тадаши пришёл к нему вечером. Он позвонил в дверной звонок, скептически рассмотрел его помятую пижаму и заспанное лицо и всунул в руки ярко-красный запечатанный конверт. От закатывания глаз Лангу удержало только всколыхнувшееся в груди беспокойство, он разодрал конверт трясущимися пальцами, порезался острым краем и бросил нетерпеливый взгляд на ровный каллиграфичный почерк, не обращая внимания на то, что Тадаши уже уехал, а он сам стоит в дверном проёме в одной пижаме. Адам был краток в своих словах: он извинился за то, что продинамил его, оставив без хорошей гонки, вскользь упомянул о том, что было слишком много работы, и заверил в скорой жестокой расправе. И как бы всё это не тронуло разволновавшееся сердце Ланги, в чужих словах так ясно проскальзывала эта вечная напускная весёлость и ехидство, что он почти видел приевшуюся широкую улыбку под своими веками. Адама хотелось хорошенько приложить доской, чтобы он перестал притворяться, чтобы он, в кой-то веки перестал… — О чём задумался, Сноу? — чужой голос звучит в повисшей тишине так резко, что Ланга разрывает свои мысли подобно опутавшей тело паутине и слегка неудачно входит в поворот. Выравниваясь на трассе под слабо довольным взглядом Адама, он возвращает ехидную улыбку и вскидывает брови. Возможно, с той самой победы четыре заезда из пяти Ланга проигрывает. Возможно, в трёх заездах из пяти Ланга поддаётся. Возможно, Адам знает обо всех его уловках. — А сам-то? — Хасэгава остаётся спокоен, стараясь не выдавать своего нервного интереса. Ведь сегодня Адам непривычно незаметен. Мало того, что он начал заезд медленно, почти лениво, едва отталкиваясь от земли. Не столь важно даже, что он всё это время молчит, погружённый в свои мысли. Ведь сегодня Адам не надел костюм. И речь идёт вовсе не обо всех его вырвиглазных обтягивающих нарядах, что он из раза в раз демонстрирует восторженной публике под светом прожекторов, а о самых обычных пиджаке, рубашке и брюках из мягкой фланели, что сопровождают его вот уже второй год подряд. Чёрная толстовка выглядит старой и потрёпанной, словно её достали из давно задвинутой на верхнюю полку коробки, а на серых джоггерах до сих пор болтается несрезанная этикетка. Адам едва ухмыляется в ответ. Будто у него не осталось сил даже на то, чтобы притворяться. Словно еще один поворот — и он сорвётся в пропасть не раздумывая. Ланга стискивает холодные ладони в кулаки и задерживает дыхание, тормозя. Чужой скейт катится ещё несколько метров по инерции, пока Адам не ставит свою ногу в новеньком кроссовке на шершавый камень и непонимающе оглядывается назад. «Почему мы остановились», «что ты делаешь» — вопросами сквозит в чужих глазах, перекрываемое кричащим: «не спрашивай», «я не хочу говорить», «спроси» и «дай мне сказать». Ланга ставит скейтборд у освещённой подрагивающим фиолетовым светом стены и усаживается прямо на холодную землю, приглашающе кивая на место рядом с собой. Здесь происходит что-то слишком важное, чтобы обсуждать это как обычно, походя, во время заезда, когда ветер может заглушить половину не желающих быть услышанными слов, а шелест мелких камушков под колёсами сглаживает возникающие в разговоре углы. Адам смотрит на него сверху вниз равнодушно, подсвеченное холодным фиолетом лицо кажется выточенной из фарфора маской, а волосы свисают вдоль лба растрёпанным водопадом. И на долю секунды Ланге кажется, что мужчина просто развернётся, прыгнет на зажатый в пальцах скейт и больше никогда не вернётся в эту спокойную уютную гавань, в которой их океаны нашли свой причал. Но Адам вздыхает, закрывая глаза и хмуря брови, словно ему нестерпимо больно, медленно преодолевает разделяющие их несколько метров и усаживается рядом, вытягивая длинные ноги. Между ними виснет вязкое, неприятное молчание, в котором в голове у Ланги слова дерутся за то, чтобы быть произнесёнными, сталкиваются друг с другом, словно бильярдные шары. Адам остаётся тихим и отстранённым, глаза всё ещё закрыты, голова откинута на неровную поверхность за их спинами. — Что… — голос хрипит и срывается, Ланга прокашливается, стараясь не обращать внимания на чужие вздрогнувшие плечи. Пробует снова. — Что случилось? Адам горько усмехается, тянет уголки сухих губ в стороны, высовывает кончик языка, проходясь по ним в сомнении. Всё ещё не открывает глаз. — Я должен жениться. Ланга поворачивает голову, сжимая онемевшими пальцами свою несчастную мятую толстовку. Больно. Отчего же сердце стучит так больно? — Ей тридцать два и у неё несколько строительных компаний, — тем временем монотонно продолжает Адам на выдохе, будто зачитывает некролог. — Тёмные длинные волосы, глаза красивой миндальной формы, родинка над правой бровью. Красное платье от Прада. Слишком вульгарное, как по мне, — мужчина усмехается, приоткрывая глаза и смотря на проглядывающие сквозь дымные тучи звёзды. — Не могу вспомнить как зовут, но Тадаши записывал где-то, можно даже ему… — Ты должен? — перебивает его монолог Ланга. Внутри что-то царапается, вопит и стонет, будто раненный зверь. Скребётся по рёбрам, раздирая мягкие лёгкие. — М? — непонимающе хмурится Адам и наконец-таки поворачивает голову, встречаясь с чужими глазами. Взгляд у него точь в точь какой был в их первую встречу наедине после того знаменательного заезда. Удивление и отчаяние. Будто забыл о том, что Ланга тоже был здесь. — Ты сказал, что ты должен, — послушно повторяет Хасэгава, стискивая зубы и стараясь звучать спокойно. Отчего-то в животе сворачивается пружина злости. Ему хочется орать. — Ты не хочешь на ней жениться? — Не хочу, — равнодушно кивает Адам и снова устремляет взгляд в чернильное небо. Растерянно чешет шею пальцами. — Тогда не женись. — Не могу. От улыбки, что выползает на лицо Адама, у Ланги внутри что-то трескается, пружина срывается с петель, выстреливая прямо в область сердца. Разрывается картечью. Ударяет взорванной бомбой. Ланга вскакивает на ноги так резко, что с грохотом роняет свой скейт. Бросая на него косой рассерженный взгляд — лишь бы не укатился — он возвращает свою злость взирающему на него снизу вверх Адаму. — Почему? — звенящим голосом произносит Ланга. Слово бьётся о свисающие с потолка сталактиты, перекликается тяжёлым эхом где-то вдалеке. — Мне нужно укрепить своё положение в обществе, — словно по заученной бумажке на интервью отвечает Адам, склоняя голову на бок, мол «ты что, идиот? Не понимаешь таких простых вещей». — Ты же не хочешь, — сужает глаза Хасэгава, вцепляясь пальцами в рукава, чтобы не дай бог не распускать руки. — Моё мнение не учитывается, — закостенело-равнодушно звучит в ответ. Адам улыбается ему мягко-мягко, и в его слабой узкой улыбке столько скорби, что можно прямо на месте облачаться в чёрное и воскуривать ладан. В том старом костяном наряде и то было меньше от смерти, чем в этом выражении лица. — Какого чёрта ты женишься, если не хочешь? — выкрикивает Ланга, почти пугаясь сам себя, подаваясь вперёд и стискивая в пальцах ворот чужой олимпийки. Глаза Адама вблизи кажутся светлее — не красный, а ядовитая фуксия — чужой рот кривятся в усмешке, выпуская тёплый выдох, что оседает горечью на губах. — Если бы всё было так просто. Ты в этом году заканчиваешь школу, — не в тему напоминает Адам, не пытаясь выпутаться из хватки или отвернуться. Его взгляд тяжелеет, на мгновение дрожит, опускаясь от глаз куда-то ниже, и возвращается к глазам Хасэгавы. — Пора бы уже повзрослеть. По всем законам логики это должно быть невозможно, но бомба внутри у Ланги взрывается повторно, раздирая на кусочки внутренности и перемалывая в труху кости. Хасэгава ловит отражение своей боли в чужом вновь скользнувшем вниз взгляде и, не позволяя мыслям вспыхнуть в голове, глушит их в темноте под закрытыми веками и во вкусе сухих губ, что моментально раскрываются в ответ. Чужие пальцы болезненно впиваются в растрёпанные ветром волосы, пытаясь то ли оттянуть назад, то ли притянуть ближе, Адам кусает его за губу до крови, слизывая привкус железа языком и выдыхая надрывно, будто тонет. Словно хочет утонуть. Ланга отстраняется так же резко, как и подавался вперёд. Он отпихивает чужое тело от себя, не заботясь о комфорте, выпрямляется, вытирая кровящие губы тыльной стороной ладони и ошалело взирая на сидящего у его ног Адама, что касается своего рта трясущимися пальцами. — Нет, это тебе пора бы уже повзрослеть, — ядовито выплёвывает Хасэгава, пытаясь подавить волну боли, что вспыхивает в груди от поднятого на него растерянного взгляда. Адам и впрямь кажется ему в этот момент ребёнком, которому никто не показал, как нужно жить эту жизнь, который так и не смог вырасти, — и перестать следовать за чужими желаниями. Доска находится в отдалении, замершая возле сколотого камня на краю обрыва, приглашающе ожидающая. Ланга запрыгивает на неё с разбега, как никогда раньше не делал, почти падает, не в силах сразу восстановить равновесие. Он катится вниз по склону, не оглядываясь, волосы развеваются позади, холодный ветер колет лицо и шею. Внутри у Ланги что-то кричит о том, что ему нужно вернуться, что нельзя оставлять всё вот так. Что нельзя просто взять и… Сворачивая к выходу, Ланга решает для себя, что больше на эту трассу не вернётся. Бомба у него внутри взрывается снова.