Брачные игры кальмара и солнечной рыбы

***

Кто сказал, что на этом дурацком сценарии всё закончилось? Всё только приняло новый оборот. Страшный солнечник стал ещё чаще исчезать, трястись непонятно от чего и покрываться румянцем, будто это я его поцеловал, а не наоборот. И ладно бы просто румянцем — это я бы ещё пережил. Но стоило мне хотя бы мельком взглянуть в его сторону, как Ю Джунхёк начинал смотреть так, будто собирался либо убить меня, либо… сделать что-то ещё. И, зная этого упрямого идиота, я не был уверен, что первое хуже второго. С каждым днём в воздухе между нами будто что-то звенело, натягивалось, пока в один момент я почти физически не ощутил, что сейчас сорвусь. И, конечно же, это случилось, когда мы снова остались наедине. И понеслось. Тихий вечер, заброшенная база, мы остались вдвоём — как будто кто-то специально так устроил. Я открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость, но не успел.

***

Ю Джунхёк никогда не считал себя слабым. Он пережил слишком много смертей, слишком много раз хоронил всё, что было ему дорого. Он научился подавлять желания, чувства, надежды. Но Ким Докча ломал эти стены — упрямо, нагло, часто не понимая даже, что делает. Его смех, его привычка прятать глаза за экраном смартфона, его голос, тихо комментирующий каждое безумное решение регрессора, бурчание в нос, — всё это впивалось под кожу. С того поцелуя прошло несколько дней, но он всё ещё помнил вкус — смесь удивления, страха и чего-то болезненно родного.И теперь, стоя в полутёмной комнате напротив него, он понял: дальше тянуть нельзя. — Ю Джунхёк?.. — голос Докчи дрогнул, но он всё равно попытался улыбнуться. — Если ты сейчас снова начнёшь душить меня, как в нашу первую встречу, предупреждаю: я… Его слова оборвались, когда спина прижалась к холодной бетонной стене, а сильные руки сомкнулись на талии. Взгляд регрессора был тёмным, сосредоточенным, как перед решающим ударом. — Хватит, — глухо сказал он, и Докча замер от неожиданности. Спина горела от его ладоней, будто он боялся отпустить хоть на миг — и я снова растворюсь в Звёздном Потоке. Холод стены обжигал кожу, но в груди всё пылало; дыхание сбивалось, как у человека, который потерялся в океане и уже не знает, где поверхность, а где дно. Спасаться от этого цунами было поздно. — Хватит, — повторил он мне на выдохе куда-то в шею, но теперь это было не про глупые отговорки и не про мои попытки убежать. Это было про него самого. Про то, что он больше не мог. И прежде чем я успел открыть рот и выдать очередную язвительность — губы прижались к моим. Это не было мягко. И пусть не было аккуратно. В каждом его движении — голод, боль, отчаяние, накопленные за годы регрессий. Но где-то под всем этим я чувствовал осторожность — сдержанную, неловкую, как у человека, который боится сломать слишком хрупкую вещь. Он целовал так, будто вдыхал меня в себя, и я, к своему ужасу и облегчению, позволил. Мир вокруг исчез. Остался только он — разгорячённый, безжалостный, слишком близкий. Я чувствовал, как его руки скользят по бокам, сжимают бёдра, как грудь дрожит от сдержанного дыхания. Пальцы вцепились в ворот рубашки, будто и ткань была виновата в том, что я когда-то посмел от него убежать. — Дурак, — выдохнул я в редкую паузу между поцелуями, голос сорвался. — Ты… — Замолчи, — отрезал он глухо, и голос его звучал так, будто он стоял на краю пропасти. Дальше всё пошло слишком быстро. Кто-то — я или он — стянул с меня плащ. Его пальцы, горячие и грубые, срывали пуговицы рубашки так, будто они мешали дышать. Я помню только, как ткань упала на пол, а потом — тепло, жар его ладоней на моей коже, прикосновения резкие, требовательные, но странно бережные. И только когда он прижал меня к себе, сжимая так, что едва хватало воздуха, я понял: это не ярость. Это страх. Страх снова потерять. — Джунхёк… — имя сорвалось само собой, и он замер на мгновение. Взгляд — тёмный, лихорадочный — встретился с моим, и в нём было столько боли и упрямства, что у меня перехватило горло. — Ты… мой, — сказал он, хрипло, будто признавался самому себе. И потом снова поцеловал, глубже, жёстче, так, что дрожь пробежала по коже. Мы падали на холодный пол, не заботясь ни о чём. Доски под спиной, запах пыли и сырости — всё смешалось с жаром его тела, с глухими звуками, с его дыханием, обжигающим кожу. Я не помню, кто первым сломал остатки границ. Кто первым сорвал последние слои одежды. Помню только его руки — сильные, чуть грубые, и странную нежность в каждом движении. Помню, как пальцы скользили по коже, оставляя мурашки, как он наклонялся ближе, прикусывал ключицу, и от этого мир будто рушился вокруг. — Докча… — его голос, низкий и сорванный, запутывал мысли, тянул глубже в этот безумный вихрь. И потом — только жар, боль от слишком крепких объятий, и странное, острое чувство, что мы не просто так сошлись в этом сценарии. Позже, когда стены всё ещё дрожали от наших рывков, а воздух в комнате был густой от запаха пота, пыли и крови из прикушенной губы, я лежал на полу, прижавшись к его плечу. Он молчал. Его ладонь, горячая и тяжёлая, всё ещё лежала на моей талии, будто он боялся, что я встану и уйду. А я лежал рядом, прекрасно зная, что всё равно останусь, даже если должен был бы уйти. Он не сказал ни слова. И я тоже. Потому что мы оба знали: завтра снова начнётся бойня. Завтра снова будут планы, из которых я себя вычёркиваю. Завтра снова будет он — слепо несущий этот мир на плечах, и я — слишком трусливый, чтобы признаться, что хочу остаться. И всё равно… я знал: этот момент останется со мной. Запечатанный где-то глубоко, там, куда никто не дотянется и что никто не сможет отнять. Но завтра я всё равно встану и пойду спасать других — даже если снова придётся вычеркнуть себя из этого мира окончательно.