Сила звезд

Что такое звезда? Можешь ли ты ее потрогать? Можешь ли ты ее съесть? Можешь ли ты ее убить? ... Ты звезда?

***

      Папайрус был на удивление добродушным ребенком. Хотя почему на удивление? Жестокость не появляется из ниоткуда, и старший всеми силами старался огородить брата от окружающих предрассудков и беспощадности. И чем дольше он его защищал, тем хуже делал. Он знает, что доброту в их мире считают за слабость: пощада — слабость, любовь — слабость, мечты — слабость... Папайрус любил мечтать: он рассказывал, как поступит в Королевскую Стражу, как станет ее главой, как не убьет человека, а подружится с ним, и выпустит всех на поверхность; он рассказывал с доброй гордостью о том, как увидит солнце, как будет считать звезды вместе с братом, как будет любоваться небом. Его светлая наивность причиняла тягучую боль, вызывала жалость и улыбку, что горечью обжигала язык. Санс не хотел лишать брата мечты, не хотел лишать детства, — уже тогда у него был какой-то отчаянный комплекс героя, за который он огребал от незнакомых монстров, в разборки которых влезал. Он водил вдохновляющие пафосные речи, пылая сердцем и душой, он переговаривал Санса, который в очередной раз злился на себя, что не уследил за простодушным сорванцом, что не мог донести до него местные правила и политику. Папайрус отрицал жестокость и верил в свою мечту. Его глаза пылали надеждой.       — Мир только внутри, — верил он, не находя ни капли правды в окружающем безумии, — каждый может стать великим, если постарается! — это Санс слышал из раза в раз, опасаясь за жизнь брата больше, чем за собственную.       Санс знал, что только жизнь сможет рассказать о жестокости.       Так и случилось. Папайрус не верил в жестокость до тех пор, пока не подрос. До тех пор, пока не встал в ряды стражников и пока не поднял руку на брата первый раз. Пока не увидел своими глазами, как Санс ежедневно позволяет себя избивать каким-то отбросам, как мерзко улыбается им в ответ и размазывает собственную кровь по губам. Пока не разочаровался в своих наивных побуждениях и не признал их бесполезность.       Папайрус перестал верить в мечты, перестал надеяться на что-то. Он потерял прежнюю решимость и обрел хладнокровие. Мечты превратились в цели, которые одна за другой воплощались в жизнь. Папайрус не верил в мечты. Папайрус верил в жестокость. Ведь нет смысла в призрачных убеждениях, которые никогда не становились чем-то реальным.       Последний шанс. Так называл Санс странные принципы брата, по-прежнему находя в них наивное отчаяние. Если Папайрус не будет лучшим, то он будет никем. Его авторитет держится на беспощадности и жестокости. Папайрус делал все как в последний раз, смертельно опасаясь провала.       — Сейчас или никогда, — повторял Папайрус каждый раз, добиваясь вершин, терзая и не щадя ни себя, ни кого-либо другого. Либо победа, либо смерть.       Санс никогда не верил в последний шанс. Санс видел глаза брата, горящие надеждой много лет назад и горько улыбается сейчас, в настоящем. Он ненавидит себя за то, кем брат стал. Он ненавидит себя за то, что жестокость стала его защитной реакцией. Он убивал, потому что боялся умереть, и в скором времени это начало приносить странное удовольствие.       — Бессмысленно на что-то надеяться, — он думает, что верит в жестокость. Он думает, что надежды давно стали отчаянным шепотом звезд, которых он никогда не видел. Так о чем же шепчут эти звезды? Ответов он никогда не находил, сколько бы не старался, и злился на глупые истории брата о космосе, о звездах, о солнце. Он чувствует себя ничтожным по сравнению с тем миром, о котором мечтал когда-то, и за мечты которого борется его душа каждый чертов день. Чувствует ли себя Санс так же по-прежнему уверенный в силе звезд? Он действительно не сломлен после всего, что случилось? Он всегда умел скрывать свои страхи за фальшивыми улыбками, такими же фальшивыми, как и те звезды в сырой пещере, над которыми он сидит часами, не уставая.       Папайрус мечтает, но не осознает этого, и мечты не приносят ему прежней надежды, не придают ему сил, и спустя столько времени от них остается лишь боль и горькое отчаяние. Он не видит в желаниях смысла, если они не сбываются. Так для чего же тогда он борется за мечты, свет которых падает на него лишь с фальшивых камней в Водопадах? Он разочаровался в мечтах и звездах, разве могут они шептать о чем-то серьезном, если все надежды, как одна, несбыточны и недоступны?

***

      — Не каждый способен услышать звезды. О чем они рассказывают? О чем они шепчут? И у каждой звезды есть свои истории, есть свои желания, которые люди загадывают, глядя на них. И только самые искренние существа, решительные душой, могут услышать, как звезды шепчут друг другу людские мечтания, — Санс поднимает ладонь и указательным пальцем проводит от одной светящейся точки к другой, соединяя их невидимой нитью.       — Но могут ли монстры услышать их? Ведь для этого нужны настоящие звезды... — голос отзывается немного отчаянно. Папайрус взглядом цепляется за руки брата и находит нить созвездий, которые продолжает рисовать Санс в воздухе.       — У нас есть настоящие звезды, — он уверенно кивает ввысь, где в свечении кристаллов тает тьма, и улыбается.       Папайрус скептически хмыкает.       — Но это же просто... Камни.       — Это неважно, — Санс нелепо качает головой и поворачивает голову к брату, чтобы он увидел его уверенный и правдивый взгляд. — Важно, какое значение придаешь им ты. Сотни душ не могут ошибаться, как и сотни желаний, загаданные на эти звезды, не могут оставаться неуслышанными.       Внутри Папайруса что-то громко стучит и приятно щекочет. Бегут приятные мурашки, а прохладный ветер лишь усиливает нарастающее волнение перед чем-то великим, — будто брат делится с ним непостижимой мудростью, о которой узнают лишь избранные. Он сглатывает, воодушевленный, но поверить в слова брата страшно. Он неловко отводит взгляд на высокий свод пещеры и кусает губу.       — Ага, практикуем самообман, — выдавливает он, чтобы не выдать наивные мысли. Брат рядом хрипло усмехается.       — Не, всего лишь самовнушение, — он отмахивается, отчего-то слишком спокойный и радостный, и возвращает взгляд к кристаллам. — Надежда всегда была иллюзией желанного. Но только она способна удержать веру в самые отчаянные времена.       Папайрус боится, что надежда очень быстро закончится, потому что отчаянные времена у них происходят каждый день, но отмалчивается, вслушивается в шум воды и стрекот сверчков. Он обещает себе не терять надежду.

***

      Он рассматривает его сгорбившуюся широкую спину дольше, чем нужно, но никак не может отвести взгляд. Мех на его капюшоне едва заметно шевелится, Санс сидит на сырой земле, запрокинув голову к потолку пещеры, рассматривая мелкие светящиеся точки. Рядом с ним стоит этот дурацкий телескоп, слишком старый, чтобы его можно было использовать, но Санс оказался на удивление бережливым.       Он точно знает, что позади него в нерешительности замер брат, и незаметно улыбается «звездам».       Папайрус направляет голову в растворяющуюся темноту, — у монстров тоже есть свои созвездия, — щурится и всматривается несколько мгновений, а потом замечает узоры, которые показывал брат когда-то давно. Когда-то, когда у них было время почти беззаботно валяться в мокрой траве часами и смотреть вверх. Этим же люди занимаются, когда смотрят на звезды, мечтают? Папайрус точно не знает, но Санс ему так рассказывал. У брата есть эта одержимость космосом, которого он не видел ни разу, но почему-то уверен в его красоте и величии, в бескрайности. Он рассказывал, что там, на поверхности, есть небо, у которого нет границ, что оно сливается с горизонтом и уходит слишком далеко, чтобы можно было его догнать. Папайрусу было сложно представить, понять значение бескрайности и то, как она выглядит, но тогда у него появилась мечта, которую он до сих пор понять полностью не может.       Найти брата было не сложно. Ваттерфол отличается от остального Подземелья, — здесь слишком тихо. Шум водопадов раздается откуда-то издалека, оттуда же звучит странная, но отчего-то знакомая мелодия, каждую ноту которой ловят капли дождя и разбивают вместе с собой о землю. Знал бы он, как сложно оставаться верным своей мечте — никогда бы не слушал рассказы брата. Никогда бы не сидел в Ваттерфоле один, рядом с телескопом Санса и никогда бы не пялился на эти глупые камни, забывая о времени и обязанностях, растворяясь в тишине и непозволительно наивных мыслях.       Чувствуется спокойствие. От дождя волосы Санса чуть вьются, и влажные дорожки на щеках кажутся слезами, но взгляд его слишком мечтательный, слишком решительный, и все же отчаянно-грустный. И такую невесомую улыбку он дарит только «звездам», только тому, о чем они шепчут.       Без единого слова Папайрус опускается рядом на сырую землю и облокачивается о его широкое плечо. Улыбка Санса становится теплее, и он закрывает глаза — ему не нужно видеть звезды, чтобы чувствовать их над собой.       — Так о чем же шепчут звезды? — с придыханием спрашивает Папайрус, потому что уверен, что Санс слушает их каждый день. Тот тихо хмыкает и приоткрывает глаза.       — О несбывшихся мечтах. Разве ты не слышал? Они говорят, что мечты существуют не для того, чтобы сбываться, а для того, чтобы в них верили.       Папайрус хмыкает, глядя на камни. Они кажутся такими далекими, такими бескрайними, но он знает, что там, на поверхности, есть что-то дальше и выше. «Звезды» мерцают ему в ответ. Низкий хриплый голос брата сливается с их рассказами, когда он называет несколько созвездий и указывает на них рукой, вновь рисуя в воздухе узоры. Его рука движется плавно, ловко ориентируется в звездной россыпи, — он будто дирижер, будто управляет незамысловатой звездной симфонией, такой простой, но слышимой не каждому; под их шепот подстраивается тихая мелодия шкатулки, которую совсем не слышно под аккомпанемент дождя. Сегодня он понимает свою мечту впервые, — сегодня он действительно слышит звезды, забывая о жестокости, которая совсем-совсем ничтожна на фоне маленьких светящихся кристаллов, которые мерцают плавно, которые находятся слишком далеко, чтобы дотянуться, и которые никогда не станут бескрайними.