Льды и пожары

♫ Conan Gray - People Watching

But I wanna feel all that love and emotion Be that attached to the person I'm holdin' Some day I'll be falling, without caution But for now I'm only people watchin'

Если бы Антон сказал, что ему ни капли не боязно, он бы соврал. Поджилки внушительно трясутся, хотя ничего сверхъестественного произойти не должно. Всего-то татуировку пришёл набить. Маленькую такую, на запястье. Посвящённую одному-единственному человеку... И отнюдь не себе-любимому. Галустян, профессиональный тату-мастер и по совместительству - каким-то боком - дальний родственник Позова (насколько Тоха понял, по линии матери), не производит впечатления человека, который занимается наколками. Абсолютно. Слишком улыбчивый и смешливый, ростом ниже Антона едва ли не в полтора раза. Антон представлял себе, как минимум, накаченного бородатого лысого мужика в потолок, забитого с пальцев ног до затылка. Но нет. Совершенная противоположность. Галустян отпускает довольного клиента, принимая плату, и приветливо машет рукой Антону, подзывая его поближе и предлагая усесться в кресло. — Тох, не мнись, чего в дверях застыл? — Галустян хмыкает, и Антон, всё же с трудом собравшись с мыслями, делает осторожный шаг навстречу, а затем - ещё один, и наконец достигает мужчину, который вытирает руки спиртовой салфеткой для дезинфекции. — Дядь Миш, больно будет? — нетерпеливо кусая губы, интересуется Шастун и смотрит на мужчину щенячьими испуганными очами. — Это у меня спрашивает фигурист, который за несколько лет тренировок несколько раз башкой и коленями прямо об лёд бился? — удивляется Галустян, заставляя Тоху неловко рассмеяться. — Просто... это мой первый раз, — откровенничает Антон и непонятливо пялится на Галустяна, когда тот заходится приглушённым хрипловатым ржачем. — Что? — Обычно при других обстоятельствах подобные слова говорят, — Шастун подвисает, изумлённо выпучивает глаза, сглатывая, и отчаянно краснеет. — Ну, ты понимаешь, о чём я, — мужчина играет бровями, но видит Антона, у которого нервы накалены до предела и лицо краской залито. — Господи, я ж пошутил, — Галустян хохочет ещё громче и легонько толкает искренне смутившегося парня в плечо. — Так, давай к делу, — он резко меняется в лице, серьёзнея, и решительно кивает сам себе. — Где, что, цветную или чёрно-белую? — Буковку маленькую, — застенчиво признаётся Тоха, закатывая рукав мешковатой толстовки и оголяя запястье. — "А". Букву "А", — незамедлительно поясняет парень, чувствуя себя ещё более неловко. Дядя Миша хмурит лоб, будто не соображая, действительно ли его расписанное на миллион лет вперёд время заняли этой ерундой, но работа есть работа. Раз Димка попросил с Антоном повозиться, значит, это того стоит. — Будет тебе твоя "А", — наконец соглашается мужчина, надевая перчатку, но Тоха внезапно останавливает его, подавшись вперёд. — У меня есть макет, — он сглатывает, почему-то говоря это шёпотом, словно это самая интимная тайна для всей Земли, и выуживает из кармана джинсов небольшой листочек с буквой, написанной определённым почерком. Почерком Арсения Сергеевича. Эта несчастная "А" у тренера выходит на всех документах такой невероятно каллиграфической, что Антон не в силах себе отказать в этом изяществе. Сам понимает, насколько это глупо и инфантильно, но поделать с собой ничего не может. Не зря же всё-таки со случайной фотографии перерисовывал, высунув язык. Дядя Миша оценивающе проходится взором по бумажке, обрабатывая Антоново запястье гелевым дезодорантом и быстро перенося эскиз на кожу благодаря намеченному глазу. Выходит чертовски похоже на буковку Попова, и у Антона сердце замирает: он вдруг в полной мере ощущает, что теперь напоминание об Арсении Сергеевиче будет с ним всегда. На душе уже есть болезненный, но такой нужный шрам, оставленный голубоглазым брюнетом, теперь будет и на теле. И от этого осознания ресницы дрожат и в грудной клетке кислород заканчивается, заставляя дыхание задержать на несколько мгновений. — Ты настолько боишься что ли? — неправильно интерпретирует его состояние Галустян, и Тоха остервенело и как-то неестественно мотает головой из стороны в стороны, крепко зажмуриваясь. — Не кипишуй. У всех поначалу душа плоть покидает. А потом, может, придёшь рукав набивать, — забавы ради предполагает он и берёт в ладонь необходимое оборудование. — Приготовься. И не переживай, это ж не купола на всю спину. Антон, не разлепляя глаз, слабо пищит что-то нечленораздельное, слышит дребезжащий звук включенной машинки и старается погрузиться в транс. Он хочет, он правда хочет, чтобы хотя бы в такой форме Арсений остался с ним до конца его дней. В реальной жизни у них что-то получится с вероятностью ноль, как бы наивно Антон ни надеялся на хэппи-энд. Поэтому пускай хоть так. Он его слишком любит. И никогда от этих чувств не откажется. И от Арсения, каким бы холодным и жестоким он ни был, не откажется тоже. — Тох, на сто процентов уверен? — Уверен, дядь Миш. — Ты хорошо подумал? Не чересчур примитивно? — Тоха знал наперёд, что этот вопрос когда-то будет задан. У него ответ уже давно заготовлен. — Примитивно, — подтверждает парень, нервно облизывая губы. — Но важно. Слишком важно. Дядя Миша подносит машинку к запястью...

***

В Москве заметно холодает. Темнеет рано, близится ноябрь, и голые, мокрые после ливня деревья тоскливо провожают ледяное закатное солнце, лениво сваливающееся куда-то за горизонт. Антон дожди и осень не любит. Антону хочется, чтобы уже наконец пошёл первый снег, стирающий всё плохое. Чтобы, как в детстве, можно было накрыться с головой тёплым пледом и устроить марафон "Гарри Поттера". И сделать вид, что никакого равнодушного к его влюблённости и даже к его персоне Попова не существует. Забыть. Вылечиться. Спастись. Место с набитой татуировкой слегка ноет, но это ни капли не критично, потому что проклятое сердце ноет в тысячу раз сильнее. Если б Шастун мог, он бы заткнул его, вырвав из груди голыми руками, так, чтобы кровь с локтей капала. Вот только Шастун терпила, и томиться и терзаться ему, видимо, нравится гораздо больше. Психическая болезнь у него, получается, под искусным названием "мазохизм". В подъезде тепло от стареньких изношенных батарей и пахнет сыростью, Антон это ощущение до дрожи в коленях любит. Из родной квартиры маняще веет яблочным пирогом - Тоха этот аромат мастерски улавливает уже на лестничной площадке. Ему, конечно, из-за фигурного катания такое нельзя, всё-таки за весом следит, но мама непоколебима: впихнёт любыми правдами и неправдами. Из спальни доносится храп отца, и Антон, прислонившись спиной к стене, прикрывает глаза и втягивает носом аромат выпечки. Он так любит свою квартиру и свою семью, что, будь на это его воля, не покидал бы родных мест, напитывающих спокойствием и комфортом, никогда. В уютной гостиной горит небольшая настольная лампа, и Тоха, разувшись и стянув куртку, пробирается вдоль стен к ничего не подозревающей маме, нависшей над конспектами учеников, и кротко целует её в шею, на что женщина мягко улыбается. Антон явно в неё настолько тактильный. Им обоим нужны прикосновения, как воздух. И иногда Антон даже жалеет, что всё сложилось так. Будь всё иначе, он, очевидно, не изнывал бы от невозможности аккуратно коснуться пальцами Арсения Сергеевича или кинуться к нему с объятиями. Вот только жизнь иначе распорядилась, не оставив и шанса выжить и обязывая маяться от жесточайшей безучастности. — Привет, солнышко, — женщина, ненадолго оторвавшись от проверки, обнимает его за шею, и, словно в первый раз сына видя, удивляется: — И всё-таки как ты вымахал, Тошик! Антон на это прозвище забавно фырчит, как ёжик. Матвиенко, однажды услышав его из уст женщины, поржал и с тех пор периодически называл Шастуна Дошиком. Якобы рифмуется. Антон в стихах смыслит неплохо, но закатывает глаза, а придраться ни к чему не может. Действительно рифмуется ведь. Да и первое время плевать было... Вот только к Серёже потом и Лёша подключился. Как известно, плохой пример заразителен. — Вот что значит сына не видеть! Мамы дома почти не бывает. Она в школе русский и литературу преподаёт (Антон подозревает, что собственным даром к писательству и поэзии он обязан именно ей), а свободное время занимает репетиторством, чтобы заработать побольше для любимой семьи. Пропадает днями и ночами, на конференции ездит, квалификацию повышает и приходит лишь ночевать. Антон не может её винить, она старается, как может, тянуть семью и отдаёт всю себя. Целиком. Без остатка. Сгорая в этой суматохе дел. Ей пришлось это сделать, когда отец Тохи потерял работу из-за внепланового сокращения. И даже несмотря на заработок Андрея на новой должности и гроши, перепадающие Антону от спорта благодаря контракту, она не может остановиться. И, как машина, как заведённая, работает, работает, работает. Бесконечно. Антону тяжело признаваться в том, что ему гораздо важнее мать, чем деньги. Если бы он был на это способен, он бы не позволил ей убиваться, работая по семьдесят два часа в сутки. Но взрослые, как известно, ужасно упрямы. Она и слушать его не хочет, приговаривая, что это всё для общего блага. А он скучает, до зияющей, разрастающейся, чёрной дыры внутри скучает, жаждя хоть кому-нибудь выговориться. — Ты представляешь, по мнению одного индивидуума, "Старуху Изергиль" Лермонтов написал, — негромко посмеивается женщина, откладывая в сторону красную пасту и расправляя затёкшие, слегка похрустывающие плечи. Смотрит в зелёные бегающие глаза Антона и вдруг спохватывается: — Ты, может, покушаешь? Шарлотка получилась идеальной. Я ещё корицы добавила, тебе же нравится, — она дёргает уголками губ в грустно-добродушной ухмылке. — Хотя бы кусочек. Я всё понимаю. Но ради меня. А то скоро тоньше тростиночки будешь. А при твоём росте это вредно. — Я попробую обязательно, честное пионерское, мам, — для подтверждения своих слов Антон прикладывает к сердцу внутреннюю сторону ладони, и женщина сияет подобно новогодней ёлке. Антону в это свечение хочется закутаться и забыть о проблемах и трудностях, как о страшных снах. Но у женщины, кажется, совсем иные планы на него. — На катке как дела? — вот и приехали. Вот и конечная. Свечение отчего-то больше не греет, постепенно улетучиваясь. Они не разговаривали о тренировках уже неделю, хотя мама помешана на этом виде спорта, но её регулярная занятость даёт о себе знать. — Нормально. Антон буквально выдавливает из себя кивок. Он не должен её разочаровывать. Он на это никакого права не имеет. Ни при каких обстоятельствах. Не говорить же, что ему на катке не место, что этот идиотский лёд на него давит, в тисках сжимая, что Стас Творской, несмотря на репутацию, - гнида редкостная, а ходит Тоха туда день ото дня, убиваясь... лишь по одной причине. Далёкой, холодной, голубоглазой причине. Мама в его мимике не видит намёка на что-то плохое и страшное. И Антон в который раз хмуро убеждается: его мать - учитель, а жить она его так и не научила. Увы. И ах. Он влюблён до бабочек в животе во взрослого мужчину, который на Шастуна плевать хотел с высокой колокольни, даже не пытаясь это побороть, а мама, к сожалению, не провидица и прочитать этого по его вымученной физиономии не сумеет. Судя по всему, оно и к лучшему. Иначе неизвестно, как бы она на такое заявление отреагировала. — Много ещё проверять? — умело переводит тему парень, одёргивая на себе толстовку и тщательно пряча под рукавом татуировку. Маме пока об этом знать рановато. Она вообще против всех этих "рисунков на теле" и относится к разряду тех людей, которые с пренебрежениям скажут: "Подумай, как это в старости будет смотреться!" Для Антона это не просто крошечная буковка, которая ничего не означает. Для Антона это целый мир. Галактика. Вселенная. И выслушивать лекции о том, что он портит себе тело, он не собирается. Даже от любимой матери. Женщина безмолвно окидывает взором ещё парочку стопок тетрадей и вздыхает. Антон вздыхает вместе с ней. Ну, по крайней мере, к нему не привяжутся с расспросами о спорте. — Поешь, Тош, — лишь просит мама и, дождавшись его поспешного утвердительного кивка, возвращается к конспектам. На кухне светло от фонаря и горящих жёлтым окон соседней многоэтажки. Атмосфера романтичная и в какой-то степени даже тоскливая. Антон, налив в кружку холодного зелёного чая, отрезает себе микроскопический ломтик пирога и бредёт в свою комнату, плотно прикрывая дверь. Включает светильник, быстро, как в армии, переодеваясь - издержка профессии, как-никак, и хватает с полки над ноутбуком какой-то клочок бумаги, нависая над ним и пытаясь собрать мысли в кучу. Те беспорядочно носятся в мозгах, как молекулы, нависают одна над другой, танцуют какие-то оккультные танцы и никак не желают превращаться во что-то адекватное. Но Антон должен излить душу на бумагу. Он должен написать это, освободить сердце от оков, чтобы стало в разы легче. Больше эту пытку он выдерживать не способен. Тоха глубоко, почти до предела вдыхает, размеренно выдыхает и берёт из органайзера ручку, глядя в одну точку. А потом пишет первую строку, кусая щёку изнутри. В доме напротив какие-то люди устроили разборки, это даже через запотевшее стекло заметно. Мужчина кричит, яро жестикулируя, а женщина закрывает лицо руками. Похоже, плачет. Но для Антона эти страдающие силуэты не более, чем театр теней. У него самого проблем по горло, у самого меж рёбер столько противоречивых и необузданных эмоций накопилось, что они уже с болью наружу рвутся. Он пишет ещё строчку. А потом - ещё несколько. И, наконец, заканчивает пару аккуратных, лаконичных, выверенных строф, любуясь наполовину проделанной работой. Ему так хочется добавить ещё что-то, чтобы стихотворение имело более-менее цельный вид, но творчество не рождается за секунду. Творчеству нужны посвящённые ему мучительные минуты и даже драгоценные часы, творчество требует полной отдачи и нечеловеческих усилий. А пока на листе красуются незамысловатые рифмующиеся предложения, и Антона слишком тянет бросить это всё ненадолго. Концовка придёт потом, Тоха в курсе: настоящая поэзия существует лишь благодаря внезапному порыву вдохновения, а не благодаря насилию. А потому парень, сделав в уголке клочка едва заметную пометку "Антон Ш.", складывает листок пополам и кидает в спортивную сумку. Возьмёт завтра на тренировку с собой, кому известно, когда его посетит этот самый внезапный порыв вдохновения - в метро или посреди ненавистного льда? Рискованно, конечно, такие личные вещи из дома выносить, но в телефонных заметках писать Антон не любит. Ненавидит даже. Не то это всё. Но о стихах он поразмыслит завтра. Парень закидывает ногу на ногу, открывает сайт "Netflix", бездумно пялясь на кино-новинки, проворачивая вниз колёсико мыши, отпивая остывший чай и закусывая яблочным пирогом, и прокручивает в голове только что записанные строки. [Я не Пушкин, не Фет, не Блок, Но стихи о любви пишу. Ты стреляешь, спустив курок, - Я от боли едва дышу. Колкий иней лазурных глаз Пробирает до дрожи рук. Безразличный. В который раз. Холоднее проклятых вьюг. Я замёрз. Я так жду весну. Так сильна и едка печаль. Я б тебе подарил Луну, А тебе - даже взгляда жаль...]

***

На улице возле ледовой арены почему-то десятки людей толпятся. Антон думает, что, скорее всего, это связано с надвигающимся "Кубком Федерации" в середине ноября. Директор Дворца Спорта - Начерткин Лев Александрович - что-то воодушевлённо вещает на камеру, сыпля красноречивыми эпитетами о талантливых, амбициозных и непревзойдённых фигуристах, переговаривается с журналистами и даже успевает о чём-то пошутить, и Тоха, подбираясь чуть ближе, собирается уже проскользнуть мимо зевак и репортёров, но мгновенно прирастает к месту, будто приклеиваясь. Потому что рядом со Львом Александровичем внезапно - будто из ниоткуда - появляется Арсений Сергеевич, который волей-неволей тоже вынужден сказать пару слов о предстоящих серьёзных соревнованиях. Мужчина выглядит таким грациозным и собранным, что даже упрекнуть не в чем. Несколько представительниц прессы рты открывают и чуть слышно ахают, и Шастун их восторг полностью разделяет: не каждый день можно встретить такого человека, как Попов. Соглашается, но где-то в глубине души ревнует его к каждой из этих назойливых девушек и женщин. — Арсений Сергеевич, вы тренируете такое большое количество юных спортсменов, расскажите, все ли ваши подопечные справляются с поставленными задачами и есть ли среди них проблемные ученики? — какой-то парень подносит ко рту тренера пушистый микрофон, и именно в этот момент Попов вылавливает взглядом Антона, мнущегося в толпе и наблюдающего за каждым движением Арсения. Тоху холодным потом нехило прошибает, но глаз от Попова, как ни силится, он оторвать не может. Застывает, как заворожённый, как заколдованный, и громко сглатывает, когда Арсений Сергеевич едва различимо усмехается. — Справляются все, — произносит он своим твёрдым, внятным голосом и отвлекается от Шастуна, у которого по неизвестной ему самому причине кончики ушей краской вспыхивают, — вот только кто-то добровольно работает и трудится, а кого-то из-под палки приходится заставлять и принудительно на середину льда вытаскивать. Последний вид обычно здесь долго не задерживается, — Тоха огорчённо опускает взор и накидывает капюшон, чтобы его не узнали, вот только никому до него дела нет. Все внимают речи Попова. Неприятно до колик. Намёк Арсения Сергеевича Антону чертовски понятен и никаких сомнений не оставляет. Антон ему не нужен. Вообще не нужен. Ни в судьбе, так сказать, ни в коллективе. — Если только я не вижу за этой ленью таланта, — спустя пару секунд томного молчания добавляет Арсений, побуждая Тоху широко распахнуть глаза и снова посмотреть на него. Это значит, что... что Арсений серьёзно разглядел что-то в нём? Антону хочется в ладоши захлопать и на месте запрыгать, по-детски так, задорно, но нутро подсказывает, что радоваться слишком рано. — На кого вы рассчитываете больше всего? — интересуется дама в экстравагантной шляпке и тёмных очках (Антон искренне недоумевает, конец октября на дворе), Арсений даже ненадолго задумывается, и в его синих глазах бликами отсвечивают вспышки фотоаппаратов. — Вы знаете, у меня все ребята способные, но, если довериться рейтингу, трудолюбию фигуристов и моей личной оценке, у Станислава Творского есть все шансы вырваться вперёд с огромным отрывом. Но болею я абсолютно точно за каждого из своих спортсменов. Антон глядит на него разочарованно. Но... с другой стороны, что он вообще ожидал услышать? Что Шастун молодец и всегда первые места берёт? Так это неправда. Надеялся, что Арсений Сергеевич его по голове погладит и ласково прошепчет: "Умничка, Тош, ты самый лучший"? Так это только глупые фантазии Антона. Похоже, того факта, что Арсений вообще "за него болеет", должно быть достаточно. Директор стремительно сворачивает лавочку, почтительно прощаясь с корреспондентами, и хлопает Арсения по плечу, мол, всё здорово прошло, беспокоиться ни о чём не стоит. Папарацци, конечно, предпринимают жалкие попытки выпытать ещё какие-нибудь сплетни и прогнозы, но Лев Александрович и Арсений Сергеевич бросают что-то про обилие важных и срочных дел и удаляются: Начерткин - в свой кабинет, Попов - в противоположную от Дворца Спорта сторону. — Здравствуйте, — несмело мяукает ему Тоха, видя, что Арсений идёт ему навстречу, и неожиданно для самого себя расцветает, когда брюнет тепло улыбается. Уже готовится сказать ему ещё что-нибудь или восхититься его сегодняшним выступлением, но замолкает, потому что Арсений Сергеевич, проигнорировав парня, вихрем проносится мимо него, едва ли не сбивая с ног. — Зайка, я вообще не ожидал тебя увидеть, — он обнимает Женьку, целуя её в губы, и Антон пинает так неудачно оказавшийся здесь небольшой камень. Что и требовалось доказать. Арсений кроме своей девушки и Творского никого в этом проклятом мире не видит. — В тренажёрку ехала, увидела тебя и СМИ, хотела послушать, а все уже разошлись, — Женя поправляет воротник его пальто и светится от счастья так, что у Тохи невольно руки в кулаки сжимаются. — Ничего интересного не было, — заверяет её мужчина и берёт в свои пальцы её замёрзшие ладони, сводя брови к переносице. — Сколько раз просил перчатки надевать? — Я на машине. Да и не зима ещё, Арс. Я ж у тебя не сахарная, — смеётся Женька, запрокидывая голову, и расплывается в нежной улыбке, когда Попов согревает её подрагивающие конечности своим горячим дыханием, трепетно целуя каждый палец. Антон отворачивается, без оглядки добегая до спортивного комплекса и заскакивая внутрь. Ему смотреть на подобное больно. А не чувствовать того же самого по отношению к себе - ещё больнее. Словно дуло к виску приставили и выпустили заряд, при этом не убив. Арсений кого-то "зайкой" зовёт. Арсений за кого-то беспокоится и боится. По-настоящему. Не так, как во время соревнований переживает за своих фигуристов. Арсений кого-то обнимает и пылко целует, со всей страстью, со всей своей искренностью. Арсений кому-то продрогшие пальцы греет. Арсений кого-то любит. Верно, фанатично и неподдельно. И этот кто-то не Антон. Все горькие воспоминания разом активизируются и ударяют по черепной коробке с таким грохотом, что Тоха морщится и чуть сгибается, как от удара под дых. Выуживает из спортивной сумки бутылку воды, беря в другую руку располагающийся рядом листок со стихотворением, чтобы переложить его в другой карман, и делает несколько жадных глотков, прижимая ёмкость к груди и пялясь в пол, совершенно ничего вокруг не замечая. — Сука! — смачно выругивается Стас, когда Тоха, зайдя в раздевалку, налетает на него, невзначай разбрызгивая на флисовую ветровку Творского несколько капель жидкости. — Ты, блять, когда научишься на людей реагировать? Я эту кофту за бешеные деньги купил. — Какие мы ранимые, Бог ты мой! — всплёскивает руками Антон, всё же завинчивая крышку и перебирая в пальцах свой поэтический текст. — Я даже не знал, что вода не отстирывается! Спасибо, что просветил, родной, — он яростно скалится, метая молнии из глаз и размышляя о том, что хорошо, что они одни. Эти сцены остальным членам сборной, "шестёркам" Творского и младшим спортсменам и спортсменкам уж явно не нужны. — Ты чего какой дикий, Тош? Остынь, — Творской нарывается. У Антона уже кулаки чешутся от желания посильнее вмазать ему и вызвать скачущие перед глазами звёздочки. Возомнил себя королём Вселенной. — А то я Арсению Сергеевичу скажу, и он вместо "Кубка Федерации" тебя в психбольницу отправит. Странно, что на медкомиссии у тебя бешенства не выявили. От мимолётного упоминания Попова у Антона трезвый рассудок выключается и зрачки становятся огромными и устрашающими. Эти незримые раны так саднят и кровоточат, что хочется на стенку кинуться. Но прежде всего на Творского. Который этого заслуживает как никто другой. Стас манипулирует слишком профессионально. А Антон на эти провокации, как настоящий дурак, ведётся. — Ещё раз ты откроешь свой грязный рот - я твои мозги по льду размажу, — Шастун, резко оборачиваясь, буквально сипит, переходя на едва различимый хрип. Нервы сдают конкретно. Тотально. И неконтролируемо. Надо бы чая с ромашкой попить. — Понятно тебе?! — Непонятно, — Стас наигранно сводит бровки домиком и поджимает губы, словно невероятно расстроившись. — Ты, конечно, можешь так сделать, но Арсений Сергеевич потом сделает то же самое с тобой. Так что не смей лишать его лучшего фигуриста. — Лучшего не лишу, а тебя - с удовольствием, — Антон, не в состоянии больше на Творского орать, закидывает бутылку обратно в сумку и убирает листок со строчками в бокой карман, за чем Стас пристально следит, не отрывая взора. Напяливает коньки, оставляя вещи на лавке рядом с ящичками, и выходит, во всеуслышание хлопнув дверью и вынуждая Стаса непроизвольно вздрогнуть от оглушающего звука. — Мразота, — цедит сквозь зубы Творской, выхватывая из рюкзака собственные коньки и зашнуровывая их, боясь опоздать на тренировку. — Стоит упомянуть Попова - как с цепи срывается, — он выпрямляется, упирая руки в боки, и уже собирается выходить, как цепляется взглядом за Антонову сумку, так некстати оставленную здесь по неосторожной случайности. Чуть приоткрывает дверь, озираясь по сторонам, как бы кто не заметил, и медленно подбирается к чужим вещам, раздумывая о том, как напакостить ненавистному Шастуну. — Ну, котик, сам виноват, — он обнажает зубы в зловещей усмешке и расстёгивает сумку, слегка откупоривая бутылку и возвращая её на место, в истинном экстазе наблюдая за тем, как вода постепенно выливается на одежду Антона, пропитывающуюся влагой. — Как же ты так неплотно пойло своё закрыл? — он склоняется над скамейкой. — Какая жалость! Он тянет молнию, избавляясь от следов преступления, и из любопытства и развлечения ради шарится по другим карманам в поисках наживы. Ключи, телефон, влажные салфетки, листок с какими-то стихами. Ничего необычного... Стоп. Листок с какими-то стихами?.. Творской разворачивает произведение искусства Антона, несколько раз пробегаясь глазами по строчкам, и присвистывает, украдкой делая снимок стихотворных строф и рассуждая о том, что фото-компромату необходимо срочно найти применение. — Вот это очень интересно. Ты, значит, в поэты у нас заделался, Антон Ш.? — он приводит всё содержимое в первоначальный вид, отряхивает руки, откровенно гордясь собой, и ухмыляется, сверкая белоснежными зубами. Не зря ему эта скомканная бумажка сразу подозрительной показалась. — Кто же твоя муза, Тошенька? Узнать не терпится...