Льды и пожары

♫ Валентин Стрыкало - Если будет снег

Скорей всего, зима наступит слишком поздно Можно подождать, пока мы не сошли с ума Это так по-взрослому - что-то терять навсегда Терпеть, если будет больно, и если любовь Если будет снег, собери немного и приноси домой

Пасмурно. Небо мрачнеет, затягивается густыми седыми облаками, будто вот-вот зарядит мерзким, промозглым дождём. Даже ворон не слышно, что удивительно. Арсений к бесконечному, надоедающему, чисто российскому карканью привык уже. — Ты чай уже десять минут мешаешь, — Женька косится на него странно, с каким-то плохо скрываемым беспокойством. — У тебя всё остыло давным-давно. Арсений поднимает на неё пустой взгляд, встряхивает головой и смотрит на зелёную жидкость, которую он ложкой уже миллион раз избороздил. И правда. Уже даже пар не идёт, а кружка на ощупь еле тёплая. А Попов, к слову, кипяток любит. Девушка наблюдает за ним ещё пару секунд, изогнув бровь, а потом подходит решительно и забирает у парня напиток, по-новой включая электрический чайник. Она Арса таким уже несколько месяцев не видела. Как будто за одни сутки поменялся. Мужчина изо всех сил пытается делать вид, что всё в порядке, вот только томный и загружённый взор его выдаёт с потрохами. — Жень, что делать, если ты обидел человека? — он наконец подаёт голос. Впервые с начала утра. И спрашивает настолько искренне, что ещё больше в тупик загоняет. Женька хмурится, молчит несколько мгновений, пальцами водя по столешнице. Арсений на неё взирает всё так же пытливо и безэмоционально одновременно, подобно восковой фигуре в музее. — Попов, что ты натворил? — Женя скрещивает руки на груди, не осуждает, не допрашивает, интересуется спокойно, без толики раздражения в голосе, но с едва различимой усталостью. Её парню подобные переживания не свойственны, она не понаслышке знает о том, какой Арсений хладнокровный и равнодушный во многих делах, и его вопрос её из колеи выбивает. — Я не хочу объяснять, — честно отвечает Арс и встаёт, наливая себе чая и делая жадный глоток. — Может быть, потом когда-то. Не сейчас. — И как я тебе могу помочь? — Женя пожимает плечами и на какое-то время отвлекается на то, чтобы заварить себе кофе. Арсений её спину глазами пилит, о чём-то всерьёз задумавшись. В конце концов, ей не расскажешь, что вымученная, болезненная физиономия Шастуна не покидает его сознание уже второй день. Маячит, нервирует, даже злит в какой-то степени. И по какой-то неведомой причине не отпускает совершенно. Арсений себя винит за всё: за несдержанность, за оскорбления беспочвенные, за обидные слова в адрес своего же фигуриста. И за ту пощёчину винит тоже. Это же надо было так поступить... У мальчишки в зрачках в тот момент такая смертельная обида читалась, что тошно становится. А Арсению за свои поступки почти никогда не стыдно. Взрослый же человек, умеет свои чувства контролировать. Но именно сейчас осознаёт в полной мере, что поступил неверно. Неправильно. И по-скотски. И чем он лучше Антона, который ударил Стаса? Да ничем, выходит. — Арс, я не знаю, что произошло и кого ты задел, — Женькин голос прорезает тишину, заставляя брюнета непроизвольно вздрогнуть и с трудом вырваться из прострации. — Могу только одно сказать, — Арсений следит за ней внимательно и покорно ждёт. Боже, эта девушка слишком умна для такого, как он. — Если ты постоянно с ним пересекаешься, постарайся быть к нему потеплее. — А если я не умею? — с усилием выдавливает из себя Арс, и Женька цокает. Вовсе не из-за того, что её так бесцеремонно перебили. — Каждый умеет. Пробовать надо. Женя хороша тем, что не задаёт лишних каверзных вопросов. Попов ей за это сейчас по-настоящему благодарен. Но следовать её советам будет крайне сложно. Особенно после стольких лет их с Шастуном обоюдной ненависти. Но девушка, наверное, права. Антон, несмотря на его безалаберность и противоречивое отношение к спорту, всего, что произошло, не заслужил. И раз уж Арсений не может с помощью фразы "прости меня" извиниться... будет извиняться через действия. — Арс, что бы ни случилось, я с тобой и я тебя люблю, — Женька ставит два бокала в посудомойку и нависает сверху, обхватывая шею мужчины тонкими руками, заключает в объятия и нежно касается мокрыми губами виска. На поражение. Арсению кроме этого больше ничего не требуется, потому что все беды сразу на второй план отходят и стираются. — И если ты не собираешься делиться, я пойму. Я просто хочу, чтобы у тебя всё наладилось. — И я тебя люблю. Сильно. — Брюнет вынуждает её ещё немного наклониться и целует. Он бы за неё всю планету на клочья разорвал. И не нравится ему что-то от неё скрывать и эмоции свои где-то в глубине души прятать. Но и напрягать её своими рассказами ему не охота. Женька дёргает уголком рта в улыбке, понимая, что парень всё-таки смог расслабиться и отогнать своё муторное состояние, и в поисках глазированных сырков открывает морозильную камеру, напевая себе под нос что-то незамысловатое и крайне знакомое. Кажется, это советская "Песня о медведях", которые трутся о земную ось. Эта композиция у Арса с Новым годом ассоциируется. От этого чуть теплее и спокойнее становится. Но на улице всё так же блёкло и угрюмо. Как и внутри у Арсения.

***

Антон смотрит на часы и сладко потягивается, сонно зевая. Всего семь с копейками набежало. А на тренировке надо быть только в половине десятого. — Кайф. — Антон садится на кровати, свешивая ноги на пушистый ковёр, и пялится в стену ещё несколько минут, не переставая потирать глаза. Дома мирно и глухо. Никого нет: отец на сутках, мама, как пчёлка, опять в школе трудится. Тоха подцепляет пачку сигарет и телефон, укутывается в плед и, выглядя, как гигантская моль, шествует на балкон, поджигая орудие убийства. Перед очередной встречей с Поповым ему нужно всеми способами избавиться от стресса. Тут, увы, только табак помогает, хотя Шастун себя за эту идиотскую, убийственную зависимость ненавидит. На сердце почему-то так буйно и мятежно. И горло будто в тисках стянули. Какая-то жуткая фрустрация. Даже ладони невольно подрагивают. Словно в треморе. А почему - Антон, как ни силился, понять не может. Это для него загадкой остаётся. От сигареты легче становится. Намного. Хотя в ней и заключается его погибель. Антон размышляет о том, что скоро, наверное, сдохнет, потому что курить уже вошло в привычку, а так и респираторные органы посадить труда не составит. И о том, что, если бы Арсений Сергеевич узнал... Антон бы не только пощёчину получил. Его бы, наверное, выперли из спортивного клуба грубыми пинками. И слава Богам, что Попов не в курсе. В пальцах мелкий оранжевый огонёк еле теплится, на дворе серо, но уже светло, что поразительно для такого раннего утра поздней осени, и Антон затягивается, ощущая, как лёгкие опутывает сладкий плотный дым. Снимает блокировку с телефона, хрипло смеётся с сообщений из беседы с Димкой, Серёжей и Лёхой, которые опять накидали за ночь кучу мемов и обсудили всех знакомых в иронично-саркастичном ключе, отправляет тысячу ржущих смайликов, хихикая себе в кулак, и вдруг зависает на сообщении от Ковалёва.

Ромыч, 08:49 тох ты где

Как и всегда, пишет без знаков препинания и с маленькой буквы. Только от этого почему-то втройне тревожно. — В смысле... — вслух шепчет Антон и смачно выругивается, когда видит цифры, обозначающие время, в левом углу экрана. 8:57. Он проспал. Он всё проспал. Попов его убьёт и по стенке размажет. — Твою мать... — парень с библейской скоростью прогоняет в окно запах курева, на негнущихся ногах летит в комнату, с воем замечая, что стрелка циферблата даже не движется, и напяливает на себя что попало, чудом не забыв сумку со спортивной одеждой и инвентарём. Матерится, осознавая, что по нелепой и совершенно глупой случайности вместо будильника вбил цифры в грёбаный калькулятор, и строчит Ромке на ходу: Антон, 09:01 Блять, я так проебался Лечу Ответ приходит незамедлительно.

Ромыч, 09:01 давай все тренеры уже тут арс сказал что может пораньше начнём он злой как собака там какая-то накладка с хоккеистами так что лёд займут после половины второго

Антон кричит в себя, вываливается из подъезда, чуть не падая и пугая тем самым идущих ему навстречу женщину с девочкой, и мчится к метро. В очередной раз опоздать к Арсению Сергеевичу карается публичной казнью. И это как минимум. Мужчина ещё и в ужасном настроении. Замечательно. Этот день не мог начаться ещё хуже. С добрым, сука, утром.

***

Тоха врывается в Дворец Спорта с таким несчастным видом, что окружающие его грустным, жалостливым взором провожают, даже не подозревая, что стряслось. Уже 9:36 натикало, а ему ещё переодеваться, с коньками справляться и на каток бежать. А потом выслушивать нескончаемый поток нотаций, ругани и замечаний. Причём не только от Попова. Антону так страшно, что поджилки трясутся. Приехали. Скоро он окончательно превратится в психа. Даже медицинские проверки и исследования не понадобятся, чтобы диагноз ему поставить. Шастун всё делает в бешеном темпе. И всё равно на трибунах появляется поздно, тогда, когда остальная часть команды уже разминку провела и собственные элементы начала оттачивать. Это опечаливает настолько сильно, что хочется броситься вон. Чтобы не видел никто. И Антон уже прикидывает, есть ли у него возможность действительно развернуться и уйти незамеченным, и начинает отступать - от напряжения больше, не от реального нежелания идти, но попытка, увы, успехом не увенчивается. — Шастун, какого чёрта?! — Пётр Николаевич орёт ему прямо в ухо, и Антон дёргается, едва удержавшись на ногах. — Где ты шляешься?! Мы полчаса назад начали! — Да откуда ж я знал-то? Про путаницы ваши с хоккеистами?.. — Антон возмущённо разводит руками и смотрит в упор на второго тренера, который постепенно краснеет от охватывающей его злости. Вполне естественно, кстати, потому что за Шастуном эта оплошность в виде опозданий всё чаще замечается. — Ты в любом случае на пятнадцать минут опоздал. Официальное начало было когда? — Пётр Николаевич вспыльчиво топает ногой и явно ожидает оправданий. А оправдываться Антон перед ним не собирается. И так нервов осталось раз, два - и обчёлся. Ещё и этот на мозги действует. — Вы меня, главное, на лёд пустите - и всё, — выпаливает Антон, уже раздражённый всем этим. Да, Пётр Николаевич прав. Да, он отчитывает его за дело. Но эти унижения Шастуну уже надоели. — Хотите, чтобы тренировался, - отправьте на каток. А не лекции мне читайте! — Да ты... — второй тренер задыхается в негодовании и определённо хочет добавить ёщё что-то, выместив на Антоне всю накопленную ярость (давно ведь не срывался уже, недели полторы, не меньше), но его жёстко прерывают откуда-то из-за плеча Шастуна. — Пётр Николаевич, я с ним разберусь, — у Тохи сердце последний раз ударяет слабо и останавливается со скрипом, как заржавевший механизм. Лучше бы он сегодня Арсению Сергеевичу на глаза не попадался, но уже бесполезно мечтать о таких несбыточных вещах. — Грише вы нужны больше, — Попов мельком поглядывает на спортсмена, который никак не может правильно приземлиться после прыжка, и взглядом намекает второму тренеру, чтобы тот ушёл. Пётр Николаевич пыхтит, руки в кулаки сжимает и что-то бормочет под нос, но всё же глаза закатывает и уходит восвояси, махнув на Арсения Сергеевича и мигом потускневшего Шастуна и всем своим видом показывая, как его всё достало. Антон разворачивается боязливо, неуверенно, тут же взор опускает, рассматривая собственную шнуровку и тщетно пытаясь найти там ключ к спасению, и выдавливает почти неслышное скомканное приветствие, исчезающее в посторонних звуках, голосах и шуме. — Ну здравствуй, заядлый опаздывальщик, — Арсений убирает ладони в карманы тёплой жилетки и окидывает Шастуна с головы до пят. — Ну, ребёнок, что на этот раз? Свору псов встретил, в пробку попал или бабушку через дорогу переводил? Антон мнётся, пялясь в пол. Всё же с опаской поднимает бледно-зелёные, померкнувшие глаза, испытывая отвратительное чувство гнетущей беззащитности, и тонет в синих холодных океанах, в которых почему-то даже шторма нет. Там не штиль. Но и не буря. И волны до небес не вздымаются. Арсений его изучает внимательно, но не грозно и не недовольно. И это столько подозрений разом вызывает, что все эмоции накаляются, обостряясь. — Проспал. Вздыхает. Отвечает честно и смотрит на то, как Попов цокает и качает головой. Врать ему не хочется. И так уже лимит превышен после той коварной лжи о стихотворении, хотя в тот момент другого выбора у него не было. — Я забыл завести будильник. Точнее, не совсем забыл, но... — Но?.. — Арсений Сергеевич достигает его в пару шагов и оказывается совсем рядом, выбивая из груди шумный выдох. И Антону бы отодвинуться, желательно, на пару километров, потому что такое близкое присутствие мужчины оказывается невыносимым, но у него лезвия коньков к земле приросли - не отстраниться. — Но завёл калькулятор. Арсений смотрит на него, как на придурка, округлившимися очами, и в следующую секунду его губы пронзает лёгкая полуулыбка. Он не выдерживает и коротко смеётся, отводя взгляд и окидывая им ледовую арену. А Антон в это мгновение впадает в ступор. И что это, спрашивается, такое было? Это шутка какая-то? Розыгрыш? Пранк? Почему его не наказали за очередное опоздание и не раскритиковали даже? Арсений Сергеевич правда... посмеялся? Над бредом, который сморозил Шастун, которого Попов ненавидит? Антон пялится на разулыбавшегося брюнета изумлённо, растерянно. И с места не может сдвинуться. — Да, Шастун, такого я за всю свою карьеру ни от кого не слышал, — Арсений Сергеевич сосредотачивается слишком быстро, будто не позволяя Антону ещё больше поразиться таким колоссальным переменам в его настроении и успеть обрадоваться своей удаче, и Тоха обидчиво поджимает губы. Всё-таки какой же Арсений Сергеевич чертовски привлекательный, когда улыбается. Вокруг него даже чёрно-белый мир светлеет сразу и разноцветной палитрой наливается. И ведь даже полюбоваться сполна не дал. Бережёт для кого-то. Явно не для Антона. — Это всё, конечно, очень забавно и интересно, но прекрати уже опаздывать. Я не хочу по всем этажам искать, куда ты запропастился, — мужчина сужает глаза, и Антон понятливо кивает. Кивает и знает, что, наверное, ещё много раз опоздает. Потому что он такой. И по-другому он не может. Не умеет без приключений и адреналина существовать. — А вы искали? Ну, сегодня? — зачем-то интересуется парень, и Арсений морщит лоб и губы в тонкую полоску сжимает. А Шастун думает о том, что у него, похоже, мозг через уши вытек, потому что другого объяснения он своим тупым вопросам найти не в состоянии. Арсений глядит на него ещё какое-то время абсолютно нечитаемым взором, хмурясь, а потом указывает в направлении катка, где тренировка идёт полным ходом, и вместо ответа, игнорируя последнюю фразу Антона, говорит: — Ребёнок, Христа ради, иди занимайся. И без того пропустил половину. — Ничего не половину! — недовольно восклицает Шастун, но всё же соглашается с тем, что пора бы начать отрабатывать прыжки и скольжение. Арсений на его слова никак не реагирует, смотря куда-то сквозь Антона, и парень, кивая самому себе, спускается к воротам, сходя на лёд, больше не глядя в сторону Попова, и начинает разогревать мышцы. А Арсения клинит. Ему кажется, что если бы Антон повторил свой последний вопрос настойчивее, Арсений бы признался. Признался бы, что искал. Что взбешённый был не только из-за того, что хоккеисты его спортсменам весь график испортили. Что его так чувство вины грызёт, что он решил, что мальчишка ушёл насовсем. А вот он, Шастун. По льду рассекает, живой, здоровый и - кто бы сомневался - погружённый в собственные раздумья. Старший ловит себя на мысли, что такое пренебрежительное и презрительное отношение у него из всей команды только к Шастуну. К тому же, ничем не обоснованное. Он ведь далеко не один такой: Родион опаздывает не меньше, Давид вечно отрешённый, Юля периодически чипсами балуется. А во всех грехах исключительно Антон виноват. Неправильно это. Шастун однозначно не лучший в мире фигурист. Это всем известно и без напоминаний. Но парень он, судя по всему, неплохой. Да, забывчивый, да, постоянно попадающий в передряги. Но неплохой. Иначе самый добрый и жизнерадостный малый - Роман Ковалёв - к нему бы не лип. Будь Шастун отрицательным персонажем, Ковалёв бы к нему ни за какие деньги не полез. Он людей насквозь и до мелочей, где-то в глубине спрятанных, чувствует. А вот Арсений за свои тридцать три года этому сложному искусству так и научился. — Что он тебе сказал? — будто ненароком спрашивает Ромка, проезжая мимо Антона, и тот тормозит. — Ничего. Посмеялся надо мной. — Антон и сам не верит в происходящее. Это явно какая-то параллельная реальность, где у всех всё в порядке и все счастливы. Вот только чутьё подсказывает, что всё не так просто. Что никуда неприязнь не делась - лишь забылась на какое-то время. — Да ты гонишь!.. — присвистывает Ковалёв, на секунду отвлекается от разговора, непринуждённо выполняя тройной тулуп, и, как ни в чём не бывало, вновь катится к другу. — Он час назад буквально рвал и метал, мы думали, он тут всех убьёт. И как это понимать? Антона ещё сильнее парализует. Где объяснение поведению Арсения Сергеевича? Что случилось? Почему всё так кардинально поменялось? А вдруг мужчина считает, что позавчера Шастуна обидел и ранил? Да ну, не может быть такого, с каких пор Попову на чувства Шастуна не плевать? Но почему-то осознание того, что Тоха может оказаться прав, бьёт прямо под дых. А ещё заставляет прийти к выводу, что это всё обманчиво. Что это всё не по-настоящему. И, к тому же, разобьётся вдребезги, как только Арсений перестанет ощущать себя виноватым и снова на него забьёт. Недолго наслаждаться этим осталось. — Я не знаю, Ром, честно. Я не знаю, — Антон отчуждённо наблюдает за безупречным кантилевером Творского и впервые ничему не завидует, потому что находится где угодно, но не на середине московского катка. В голове беспорядок, а в груди - только изнурительная боль, смешанная с недоумением. — Шастун, Ковалёв, а ну хватит балаболить! — требует Пётр Николаевич, и его голос раздаётся по всему помещению. — На Кубке Федерации через неделю тоже вдвоём будете кататься?! Может, за ручку ещё? Стас и Родион открыто ржут, но быстро переключаются на наставления их хореографа - Михаила Денисовича Коровина. Тоха снова подмечает, чуть улыбаясь через силу, что фамилия у него хотя и самая обычная, стандартная, можно сказать, но ироничная до абсурда, особенно, если воспринимать её в контексте одного небезызвестного русского фразеологизма. Рома неуютно ведёт плечами и отъезжает, явно удручённый. Ковалёв из тех, чья тонкая душевная организация на чужие замечания реагирует очень остро. С надломом. Шастуну всё равно. Он уже несколько лет назад к этому адаптировался. А потому теперь лишь иногда удивляется, что его не выгнали отсюда к чёртовой матери. Антон поднимает сомневающийся взор к трибунам, терзая ободранную, обветренную губу. Арсений Сергеевич даже не шелохнулся. Даже внимания не обратил на них. И холодом не стрельнул. Уткнулся в свой ежедневник и что-то строчит там без перерыва. Фантастика какая-то. Тренировка проходит относительно спокойно. Творской Шастуна не дёргает, только время от времени, как нарочно, горделиво проезжает поблизости, светя своим фингалом, который даже слой Алининого тональника не скрывает. Антона его действия заставляют только усмехнуться и внутренне возликовать. И всё идёт, как обычно, ровно до того момента, пока... — Шастун. Антон клянётся себе, что из миллиардов этот голос непременно узнает. Да и догадываться не приходится, все остальные: и тренеры, и хореографы, и ребята - в другом стороне катка толпятся. Один Ромка по кругу ездит, при удобном и неудобном случае отрабатывая бесчисленные комбинации из своей короткой программы. — Корпус надо больше наклонять, чтобы получилось. Арсений Сергеевич, будто из-под земли возникнув, встаёт напротив него и кивком просит повторить. Да, было проще, когда они не были наедине. Теперь у Антона даже конечности не функционируют. Арсений Сергеевич не человек, а эффект неожиданности во всех его проявлениях. Тоха ойкает от внезапного вторжения в его личное пространство, но всё же послушно, не смея даже перечить, собирается с духом и повторяет элемент. Арсений Сергеевич закусывает внутреннюю сторону щеки, что-то прикидывает, и двойным взмахом ладони просит проделать то же самое. Антону это всё не нравится до жути. Ему под надзором тяжко. Но Антон - личность сильная. По крайней мере, хочет ей казаться. Надо сделать вид, что он пуленепробиваемый. Хотя бы ради самого себя. Он воспроизводит движения. Потом снова. И снова. Десяток раз без остановки, потому что Попова вечно что-то не устраивает. И Шастун уже, чуть не хныча, готовится раздосадованно пнуть коньком калитку, перестав пытаться, как ощущает на своём плече чужую руку, и в следующий миг его умело прогибают в спине аж до кружащихся созвездий перед глазами. Дыхание предательски сбивается, и Антон еле сохраняет устойчивость, скрипя зубами, но элемент сразу начинает играть другими красками. Попов ладонь аккуратно убирает, переставая придерживать подопечного, и медленно отодвигается, гордясь проделанной работой. — Ну вот. Выкобенивался бы меньше - сразу бы вышло. Можешь же, вон тело какое гибкое. Арсений произносит это со сдержанным энтузиазмом, и Антону чудится, будто он спит. Будто они с Димоном до сих пор валяются на ковре под градусом. Будто тот ужасный день ещё не закончился. И будто Арсений ему только снится. Но рука на плече, а затем - на пояснице была вполне ощутимой. Даже слишком ощутимой, потому что табун мурашек по коже пронёсся знатный. — Спасибо. — Встаёт не спеша и в глаза брюнету смотрит, пронзительно, настороженно и любопытно, стараясь отыскать там намёк на то, что это всё не притворство в попытке загладить свою вину. И просит про себя: "Если что-то перевернулось с ног на голову, пожалуйста, Вселенная, подай сигнал. Незначительный. Пускай хотя бы снег пойдёт. Да. Если будет снег, я буду самым счастливым человеком в мире". — Это мой долг, — Антон фыркает. Арсений без своего излюбленного официоза обойтись не может. Тоху это забавит, и он вяло и уже истощённо улыбается, видя, как на лице Арсения Сергеевича отражается, мигая, вопросительный знак. — Устал? — переводит тему Попов, украдкой косясь на команду, копошащуюся где-то далеко у бортика. — Да нет, — пожимает плечами Тоха, стараясь заглушить тянущую боль в районе предплечий. — Всё нормально, — парень, нервничая, начинает теребить пальцами рукава водолазки. У Арсения в глазах туман, заслонивший айсберги. Не видать ни зги. И ни одного очертания не разобрать в этих синих сумерках. — Ну ладно. Пойду я, — задумчиво бросает Арсений куда-то в сторону, будто ему в обществе Шастуна некомфортно, и удаляется неторопливыми шагами. Тоха провожает его со стиснувшей внутренности тоской. Неясно даже, если честно, зачем тренер в принципе к нему подходил, если ему пяти минут с лихвой хватило. Всё так запутано и расплывчато, что у Тохи кровь в жилах стынет от паники. Он яро мотает головой в жалкой попытке выкинуть оттуда всё. Не получается. Попова слишком много. Он везде. В каждой клетке. В каждом ледяном отражении. В каждой душевной ране. В каждом осколке. До конца тренировки Антон катается в трансе и больше ни на что не отвлекается. Несколько раз прогоняет короткую и произвольную программы, переодевается и уже собирается покинуть Дворец Спорта, но от нечего делать соглашается последить с Ковалёвым за игрой хоккеистов и даже не жалеет, что оказался втянут в такую авантюру. Для него, по правде сказать, хоккей - зрелище чересчур жестокое и не особо увлекательное, но ради Ромки он высидит. Да и возвращаться домой слишком рано. Мама придёт только после восьми, а одному ему там слишком плохо. Даже друзей не позовёшь - все заняты: Димка - медицинской практикой, Серёга - проектированием жилого комплекса, Лёха - подготовкой к пробнику. По физике, вроде бы. Стремительно скользящая по льду шайба и стук по воротам ненадолго отвлекают от насущных проблем и возвращают в будничную действительность. Ромка на месте удержаться не может и, как страстный поклонник, даже болеет за одного из нападающих - своего близкого друга, постоянно что-то выкрикивая и размахивая руками. Антон смеётся. Его это расслабляет. И под конец чужой тренировки он, эмоционально и физически вымотанный, об Арсении почти не вспоминает. — Всегда хотел шайбу погонять, — признаётся Ковалёв, когда они спускаются по лестнице на первый этаж. Несётся вприпрыжку и так сияет, будто его только что в Молодёжную Хоккейную Лигу приняли. — Почему ж в фигуристы пошёл тогда? — Тоха ухмыляется, краем глаза наблюдая за одухотворённым Ромкой, и диву даётся, что такой хрупкий, эстетичный мальчик, как Ромка, желает в такой жёсткий и грубый спорт податься. — Не знаю, — Ковалёв жмёт плечами. — Не срослось что-то. Да и ладно. Я создан, чтобы твиззлы крутить. Возможно, когда-нибудь олимпийское золото возьму. — Я в этом и не сомневаюсь даже, — подбадривает друга Антон и цокает, когда видит, что у него развязался шнурок. — Ты беги, я догоню. — Окей, — Ромка движется к выходу из здания, и Антон поднимает на него взгляд, машинально переплетая верёвки между собой и покрепче затягивая бантики. Москва уже ноябрьским вечером окутана. За стеклами Дворца Спорта темно и, наверняка, довольно холодно. Обещали ноль градусов около четырёх. А время уже к пяти близится. Антон от этой мысли ёжится. — Тоха-а-а-а! — орёт Ромка, и у Шастуна в ушах звенит, хотя Ковалёв уже за дверью, вне ледовой арены. Тоха выходит из помещения, и ему в лицо тут же прилетает совсем крохотный мокрый белый комок, сопровождаемый радостными, детскими возгласами Ромы, который восторгом захлёбывается. — Тут столько намело!.. Антон окидывает взглядом двор, рвано выдыхает облако пара и не верит своим глазам: на улице идёт снег.