Льды и пожары

♫ КОСМОНАВТОВ НЕТ - СНЕГОМ The Lowe Bros - Sunset Нина Бродская - Одна снежинка ещё не снег ♫

Может, ты на свете лучше всех, Только это сразу не поймёшь. Одна снежинка — ещё не снег, ещё не снег, Одна дождинка — ещё не дождь...

Тоха морщится от скользящего по лицу солнечного блика и приподнимается на локтях, с трудом разлепляя глаза и не сразу соображая, где он находится. Точно. Лёшина квартира. На столе перед ним - две пустых жестяных банки из-под "Пепси" и надкусанный чизбургер, который вчера просто-напросто не влез ни в одного из парней, а на подоконнике - несколько суккулентов, за которыми Сурков - добрая душа - ухаживает с исключительной нежностью. Через прозрачные занавески пробиваются потоки света, зайчиками ложась на бежевый паркетный пол. С кухни доносятся хлопки холодильника, шкворчание сковородки и музыка в стиле инди, и Антон, с блаженством втягивая носом приятный аромат готовящейся пищи и широко зевая, переводит взгляд на часы. Удивительно, но он проснулся даже раньше собственного будильника. Тренировка ещё только через два часа, можно спокойно успеть позавтракать и сгонять в душ - Лёха точно не будет против. Отлично. Парень поднимается, для приличия натягивая на тело растянутую футболку Суркова с каким-то незамысловатым принтом, подхватывает с прикроватной тумбочки телефон и плетётся на кухню на неслушающихся от усталости после крайней тренировки ногах. — Моё почтение, — театрально раскланивается он перед хозяйничающим у плиты Сурковым, который отвешивает ему такой же шутливый поклон. — Давно вскочил? — Полчаса назад, — отвечает Лёха и оправляет на себе лямки фартука, в котором он выглядит, как истинный шеф, копошась над овощами и расправляясь с аппетитной глазуньей. — Папа на всю хату хлопнул дверью, уходя. Антон бездумно кивает и вздрагивает, когда слышит радостный лай из коридора, оборачиваясь. К Тохе торжественно шествует, перебирая короткими лапами, рыжий корги по кличке Стич. Антон улыбается, чуть наклоняясь и приглаживая лоснящуюся шёрстку, и пёс в знак благодарности облизывает тыльную сторону его ладони шершавым языком. — А кто это у нас тут такой хороший ма-а-альчик??? — тянет Тоха, трепля Стича за пузо, и пёс восторженно лает и, виляя хвостом, опирается передними лапками на обивку стула, на котором сидит Антон, ластясь к Шастуну. — С этого хорошего мальчика столько шерсти летит, — хмыкает Лёша, умело орудуя столовыми принадлежностями и ожидая сигнала тостера, и параллельно разливает по двум прозрачным стаканам кефир, а затем намазывает на хлеб авокадо, — что маму приходится чуть ли не откачивать. Ешь, — он двигает к другу тарелку с завтраком, и Тоха пялится на её содержимое несколько секунд. — Что-то не так? — напрягается Сурков, снимая фартук, и тщательно моет руки, поглядывая на Шастуна через плечо. — Лёх, что за инста-завтрак? — добродушно смеётся Тоха и сонно трёт глаза. — Ещё и плотный такой, — он расфокусированно смотрит на подпёкшийся по краям бекон и тычет в него вилкой, проверяя степень прожарки. Идеальная. Стич, устроившийся у его ног, облизывается и сглатывает, щёлкая зубами. — Дома буду только после допов по физике и автошколы, — поясняет Сурков с таким видом, что сразу становится ясно, что для него постоянная занятость - плёвое дело. — Даже не будет времени забежать никуда. — О-о-о, — Антон понятливо кивает головой и надкусывает бутерброд, щурясь от удовольствия. — Когда экзамен? — Какой? — не сразу соображает Сурков, у которого этих экзаменов - тьма тьмущая, и задумчиво делает глоток кефира, с усмешкой взирая на то, как Тоха запихивает в рот чуть ли не половину яичницы, явно будучи очень голодным. — Не подавись! — Не подавлюсь! — передразнивает его Антон, забавно кривя губы, и тут же, поперхнувшись, легонько стучит кулаком по столу, пока Сурков беззлобно хохочет над ним. — А ты под руку не говори! — наконец откашлявшись, требует он, и продолжает: — В автошколе. — А... — Сурков подрывается с места, заставляя Шастуна замереть от неожиданности, и ставит перед Антоном маленькую плетёную корзиночку с разными видами вафель и крекеров. — Ближе к середине января, вроде. Так что у меня ещё вагон времени, чтобы подготовиться. — Да ты зубрилка несусветная, — несдержанно хихикает над ним Тоха, и Лёша наигранно насупливается, становясь похожим на петуха на жёрдочке. — Хоть завтра иди сдавай. Сурков ничего не говорит, с каким-то аристократическим изяществом продолжая уминать завтрак, и Антон тихо прыскает, поднося ко рту ладонь, когда вспоминает, как пару лет назад они вместе стреляли сигареты у каких-то алкашей, а прошлым июлем и вовсе на спор бегали полуголыми ночью по дачному посёлку, в который их пригласил Дима. И эти два образа Суркова у Шастуна в сознании никак не соприкасаются. Будто два абсолютно разных человека, ей-богу. — Можно в душ сходить? — интересуется Тоха, закидывая ногу на ногу и буквально облизывая пустую тарелку, на которой осталась жижа от желтка, и причмокивает, думая, что этот завтрак - высшая точка наслаждения. Причём немудрёная абсолютно. Лёша постарался на славу. — Нет, нельзя, — абсолютно серьёзно вдруг заявляет Сурков, не отрывая от Антона сосредоточенного взора, и, когда тот хмурится, ухмыляется: — Ебанулся что ли? — его привычные, слегка быдловатые нотки - дитя дворов, всё-таки - бессовестно проклёвываются, разрушая эту благородную оболочку, и Шастун аж выдыхает с облегчением. — Можно, конечно. Ты ка-а-ак сказанёшь... Хоть стой, хоть падай, — Шастун смеётся с его фразы, подняв глаза к потолку, и ощущает себя так хорошо, как, по правде говоря, давно не ощущал. У Суркова есть дом. Именно тот дом, в который хочется возвращаться. Дом, в котором хочется остаться и переждать холода, трудности и неприятности. И у него есть настоящая семья, отношения в которой можно запросто назвать идиллией. Потому что каждый уголок этой квартиры пропитан любовью. Он дышит ей. И Антон ощущает это мерное дыхание слишком отчётливо, пока внутри что-то отчаянно скребётся и жалобно мяукает покинутым котёнком. Потому что у Шастуна тоже есть дом. И есть семья, которая его любит и поддерживает во всём. Только дела обстоят совсем не так, как у Суркова. Антону тяжело это признавать, но родителей, которые последнее время начали ссориться всё чаще, вполне можно понять: недели друг без друга, посвящённые работе, ужасно изматывают, даже практически отталкивают в разные стороны, поэтому вполне очевидно, что они имеют кучу претензий друг к другу. Любой, даже самый крепкий и уютный дом в какой-то момент даёт трещину. И как бы сильно ты ни старался эту трещину залатать и склеить, она всё равно поползёт дальше, затрагивая все стены, каркасы и карнизы. Потому что таким домам ни молоток, ни бетономешалка, ни строительные компании не помогут. Такие дома - только сносить. Тоха любит и мать, и отца, причём одинаково и совершенно бескорыстно, но ему всё чаще кажется, что риск того, что они разведутся, чудовищно, необъятно огромен. Потому что... плевать, что Антон смертельно любит родителей, если они, похоже, больше не любят друг друга. Шастун думает, что их разрыв способен его если не сломать, то подкосить значительно. Но он у себя - мальчик сильный. Ещё и не с таким справлялся. — Приходи как-нибудь ещё, в приставку погамаем, — заметив, что Антон всё больше погружается в размышления, неуверенно предлагает Лёха, опасливо дотрагиваясь до сжатой в кулак руки Шастуна и оглаживает её подушечками пальцев. Тоха, мотнув головой, выкидывая все ненужные сейчас мысли, лишь глупо улыбается. Он не хочет, чтобы Сурков видел его в таком состоянии. Потому что, как ни крути, это не Лёшины проблемы и помочь он здесь, увы, ничем не может. — Давай на выходных? — вопрошает Тоха, всё-таки ради Лёхи отодвинув свою меланхолию куда подальше, и Сурков активно кивает, явно осчастливленный этой новостью. — Хоть развеешься. Забудешь об уроках своих, — Шастун, превращая посуду в невысокую стопку, тащит всю эту конструкцию к раковине, начиная тщательно намывать тарелки губкой. — А то скоро превратишься в Эйнштейна! Вон, уже волосы седеют, и усы растут... Сурков, воспринявший всё это чересчур серьёзно, пулей летит к зеркалу, пока Антон открыто смеётся над ним, вставляя посуду между прутьями сушилки, и комично гримасничает, когда Лёха, возвращаясь на кухню, чисто символически бьёт Антона по плечу. — Дошутишься! — пыхтит Лёха, видимо, слишком переживающий за свой внешний вид, и Тоха снова ржёт с него, как с припадочного. — Я уже испугался, что реально усы появились. — Паникёр, — Антон еле успокаивается, получая от Лёхи ещё один слабый удар, на этот раз - по спине, и его настроение стремительно улучшается. — А вас, Алексей, оказывается, не так сложно обмануть. — Иди нахуй, — Лёша добродушно улыбается во все щёки и освобождает стол, обходя его кругом и шлёпая босыми ногами по паркету с подогревом. Стич, явно надеющийся на то, что ему перепадёт что-то вкусное, таскается за ним по пятам, округлив и без того большие гетерохромные глаза. — Ну ладно, на, — Лёха роется в холодильнике, извлекая оттуда мясо индюшки, и корги с радостным кличем несётся к своей миске. — Так, мне в школу пора, так что мы сейчас пойдём с тобой гулять, — наставляет он чавкающего Стича, которому абсолютно всё равно на изречения хозяина. — К тебе обращаюсь, жопа мохнатая, — пёс вздёргивает треугольные уши, таращится на Лёшу несколько мгновений, и фыркнув, отворачивается, доводя трапезу до конца. — Тох, ты успеешь в душ, пока мы прошвырнёмся по району? — Обижаешь! — возмущается Антон и, следуя за Лёшей, перенимает у него чистое полотенце, тут же сворачивая в ванную. — Мне и трёх минут хватит. Лёша усмехается, явно не веря в армейскую скорость друга, быстро натягивает одежду и, прицепив Стича на поводок, хлопает дверью.

***

Антон провожает Суркова до школы и решает немного пройтись пешком вдоль улицы до следующей станции метро, потому что остаётся ещё много времени до начала тренировки. В спортивной сумке трясутся внушительного веса коньки, но Тоха давно привык таскать тяжести. Погода, похоже, изо всех сил благоприятствует прогулке. Декабрьский кислород чист и свеж, и он так не похож на привычный московский воздух, являющийся смесью смога, дыма и выхлопных газов. Антон едва не поскальзывается на какой-то замёрзшей луже, в голос, не обращая никакого внимания на смутившихся этим прохожим, смеётся с ироничности этой ситуации - фигурист всё-таки. Да уж, на коньках он явно стоит лучше и увереннее. Дома, бутики и офисы ещё только просыпаются, сладко потягиваясь, и солнце обливает лучами блестящие стёкла, отражающие свет. Антон любит Москву, хоть и не всегда принимает её торопливый, безудержный ритм жизни, который иногда в апатию вгоняет, но сейчас он бредёт вдоль магазинчиков, уже украшенных в рождественском стиле, и наслаждается каждым мигом своего маленького путешествия. И парень не понимает, в чём основная причина его беззаботного и беспечного счастья: в отличной погоде, в хорошем настроении, в предвкушении встречи с Арсением Сергеевичем, с которым они и без того видятся каждый божий день, или всё-таки в его поэтичной, романтической натуре, которая, замечая, как обычно бездушный мегаполис оживает и наполняется цветами и красками, тоже трепещет где-то в солнечном сплетении, отдаваясь приятными вибрациями. По пути Антон даже успевает сфотографироваться с молодой парой, тремя девушками и каким-то парнем, ниже его на голову, которые узнают его в этой утренней суматохе и беготне и просят оставить снимок на память. Антон чуть ли не сияет, источая радость, когда его окружают, казалось бы, совсем незнакомые люди, каждый из которых по крупице отдаёт ему кусочек своей энергии. Его, до сих пор не привыкшего к такому интересу к собственной скромной персоне, это заряжает безумно, оставаясь горячим отпечатком. Даже в метро сегодня не так многолюдно, как обычно. Никто никуда не спешит, не рвётся, не ломится впопыхах, и лица кажутся гораздо более приветливыми и радушными, чем вчера или позавчера. Тоха такой вселенской, объединяющей эйфории уже давно не чувствовал, а потому светится, подобно Кремлёвской Звезде, когда какой-то совсем крохотный мальчик, держащий за руку своего отца, с синим гелиевым шариком на верёвочке беззубо улыбается ему и машет маленькой ладошкой, словно Шастун - его старый добрый знакомый. Антон не удерживается и машет ему в ответ, на что ребёнок пускает пузыри изо рта и заливисто смеётся едва ли не на весь метрополитен. — О, Антон, — Милана по-дружески приобнимает Шастуна, случайно столкнувшись с ним на эскалаторе, и Антон едва ли не врезается в одного из прохожих, который, как ни странно, даже не ворчит, продолжая идти. — Привет. — Бонжур, — Антон дёргает вверх уголками губ, размышляя о том, что Ромка от такого жеста со стороны девушки запросто приревновал бы её к Шастуну. — Рано ты сегодня. Парники же только через три часа... — он удивлённо смотрит на циферблат на телефоне. Доходит десять. — А у меня тут подруга недалеко живёт, — поясняет девушка, натягивая на лоб съезжающую чёрную шапку, и почему-то - видимо, из вежливости - пропускает Антона вперёд себя на турникете. — Всё никак не пересечёмся. — А-а-а, — Тоха кивает, равняясь с девушкой, которая засовывает продрогшие руки в карманы пальто, извлекая перчатки, и обретает, наконец, долгожданное тепло. — Привет подруге передавай обязательно. — Передам, — легко соглашается Милана и вдруг закусывает губу, будто желая что-то сказать, но сомневаясь. — Антон... — Шастун поворачивает к ней шею, пристально глядя на девушку, которая мнётся. — Не знаешь, когда Ромка вернётся к тренировкам? "Вот оно что", — сразу догадывается обо всём Тоха и едва сдерживается, чтобы не усмехнуться. Вот она какая - любовь-морковь, когда всё взаимно... Ну что ж. Если судьба хочет, чтобы Антон самую малость побыл купидоном, так тому и быть. — Через неделю должен. А почему сама не спросишь у него? — Я стесняюсь, — сознаётся девушка и нервно поправляет кожаный рюкзак на плечах, едва заметно краснея. — Не хочу показаться навязчивой. — Эй, — Тоха ободряюще, совсем слабо тычет кулачком в её плечо, и Миланино лицо ещё больше наливается яркой краской. — Да он, наверняка, только и ждёт, пока ты ему напишешь. Девушка непроизвольно сглатывает и широко распахивает и без того огромные глаза, удивлённо взирая на опешившего от такой реакции Антона. — Правда? — на грани слышимости уточняет она, прилагая все усилия, чтобы держать себя в руках, но бесенята, скачущие в её зрачках, выдают её с потрохами. — Боже... — она глупо и застенчиво улыбается, наконец отрывая взгляд от Антона, не знающего, куда себя деть. — Ох... Я позвоню ему. Спасибо, — она искренне благодарит его, когда они выходят из подземки, и Тоха пожимает плечами, надеясь, что ему потом не прилетит от Ковалёва за подобные откровения. По крайней мере, со своей миссией он справился на "ура". В честь этого можно и какао в "Шоколаднице" после тренировки выпить. — Да не за что. Так что заваливай его сообщениями - и он весь твой, — хихикнув, делится с ней своим гениальным планом Шастун, и в Милане разгорается неподдельная огненная искра. — Ладно, я постараюсь, — она снова поправляет рюкзак, пребывая в максимально взбудораженном состоянии, и скомканно прощается: — Пока. Может быть, пересечёмся ещё. — Не забудь передать подруге привет, — напоминает ей Антон, посмеиваясь, и, дождавшись, пока Милана скроется за углом, делает уверенный шаг навстречу спортивному комплексу, на ходу расстёгивая куртку, чтобы долго не возиться с ней в гардеробе. Остаётся надеяться на то, что его идея сработает и Милана не побоится написать Ромке, который, наверное, в безумство впадёт от такого поворота событий. Вот бы в этом необъятном мире нашёлся другой человек, который бы так же сводил Шастуна и Попова. Антон прыскает с нереалистичности своей теории, прикрывая губы ладонью, и медленно поднимается по ступенькам, здороваясь с персоналом. Тоха слышит, как свистит ему сверху Ярик, и останавливается, мотнув головой в знак приветствия и поздоровавшись с товарищем по команде. Впервые за полгода заходит в гардероб - раньше он таскался в раздевалку прямо в верхней одежде, вешая её там на крючок - и здоровается с седовласой женщиной преклонных лет, которая расспрашивает Антона о том, как его дела. Покидает помещение, получив свой заветный номерок, и, потеряв Ярика из виду, уже начинает скакать по ступеням, явно спеша, ведь тренировка вот-вот начнётся, как вдруг останавливается на лестнице. Потому что какая-то неведомая сила тянет его обернуться. И парень, поддавшись этому импульсивному желанию, оборачивается, глупо ухмыляясь. Навстречу ему, ничего перед собой не замечая, бредёт Арсений Сергеевич, в одной руке удерживая картонку со вставленными в неё двумя стаканами кофе, в другой - дипломат. И кипу бумаг под мышкой. Все в этом клубе осведомлены: даже несмотря на наличие вполне компетентного секретаря, Попов всё равно самостоятельно проверяет все документы и возится с бумажной волокитой. Заметив застывшего на ступенях подопечного, Арсений сдержанно улыбается и, по всей видимости, хочет помахать ему ладонью, да только не успевает, потому что все толстенные пачки листов безжалостно падают, расползаясь по всему полу. Арсений смотрит на это абсолютно непроницаемым взглядом и, тихо матерясь себе под нос и думая, что его никто не слышит, дотягивается до стойки информации, ставя на неё картонку со стаканами. Антон, пару раз моргнув, без колебаний кидается ему на помощь, коротко бросая такое ненужное в этих обстоятельствах "здравствуйте", и присаживается на корточки, предварительно опустив сумку наземь. — Не переживайте, я подниму, — твёрдо уверяет он Арсения Сергеевича, который тоже опускается перед ним на колени, помогая сформировывать ровные стопочки, и дёргается так, будто его окатили холодной водой, когда Попов ненароком касается его ладоней своими. Сердце, как и всегда при контакте с Арсением, заходится в бешеном темпе, и Антон, пытаясь добиться самообладания, снова принимается за бумаги. Арсений его замешательству, кажется, даже внимания должного не уделяет. Только, оставаясь бессловесным из-за подобного конфуза перед фигуристом, снова неаккуратно дотрагивается до него и не выдерживает: — Ребёнок, чёрт возьми, почему руки такие ледяные? — О, это ещё тёплые, — безрадостно хмыкает Антон и тут же поднимает растерянный взор, когда старший обхватывает его ладони своими, начиная растирать. Тоха, сам того не желая, зависает, даже забывая о том, что ему нужно дышать. Хотя бы иногда. — Варежки надевать не учили? Так ведь и заболеть немудрено, — Арсений, явно разозлённый такой выходкой, пыхтит, продолжая массировать чужую отмороженную кожу, и, когда Тоха ловит себя на мысли, что когда-то, глядя на Арсения и Женьку, мечтал о таком, вдруг прерывается, переключившись на документы, и поднимается, хватаясь за свой дипломат и выуживая оттуда папку. — Сразу нужно было это сделать, — сетует он на самого себя, расправляясь с листами, и протягивает Антону картонку с напитками. — На, погрейся. Пойдём, — командует он и оборачивается на подопечного, всё ещё сидящего на корточках и в непонятках таращащегося на стаканчики, через плечо. — Антон? — А, да-да, — Шастун подрывается с места, резко принимая стоячее положение, и добегает до Попова, следуя за ним и стараясь не отставать. Попов усмехается. — Арсений Сергеевич, а зачем два? — любопытствует он, когда они почти достигают кабинета Арсения, свернув за угол и пройдя мимо раздевалки. — Чтоб ты спросил, — улыбается Арсений во все тридцать два и посмеивается, когда Шастун обиженно дует губы. Антону такие ответы не нравятся. Они его не устраивают. Ему подавай всю даже самую страшную правду на блюдечке с голубой каёмочкой - и никак иначе. — Шастун, много будешь знать - скоро состаришься, — он вставляет ключ в замочную скважину и запускает парня в свой кабинет, вжикая молнией и снимая с себя пуховик, оставаясь в одной лёгкой рубашке с закатанными рукавами и в джинсах с подтяжками. "Какой же вы... — Антон глотает слюну, обильно скапливающуюся во рту, и мысленно подбирает подходящее слово, перечисляя все варианты, останавливаясь на одном-единственном, — охуенный". Арсений выглядит выспавшимся, бодрым и пребывает в крайне приподнятом расположении духа, даже что-то напевает себе под нос, вешая пуховик на спинку стула, перенимая из подрагивающих рук Шастуна стаканы и убеждаясь, что они ещё сохраняют своё тепло, то и дело поглядывая на время. — Ребёнок, — обращается он к Антону, уставившемуся в одну точку и стоящему так неподвижно, словно он - всего лишь статуя в музее искусства. Парень отмирает, промаргивается и переводит на Арсения Сергеевича отсутствующий взгляд, подёрнутый дымкой. — Не испытывай моё терпение, — Шастун вскидывает брови, даже не догадываясь, что имеет в виду Арсений, но тренер кажется вполне серьёзным и строгим, и Антон начинает невольно пятиться к выходу, — лапки должны быть всегда согретыми, — Шастун виновато вжимает голову в плечи и всё-таки заразительно улыбается из-за упоминания "лапок". — Так что не смей пренебрегать своим здоровьем. Уловил суть? — Да, — Антон яро качает головой в подтверждение своего ответа. Ему слишком приятна забота со стороны Арсения Сергеевича. Особенно, когда она такая. Особенно, когда её так много. Потому что он жаждет её каждой клеткой своего замёрзшего насквозь тела. И только подскребывающее задворки сознания смутное предчувствие, что, утонув в этой поддержке, в конце можно разбиться насмерть, подстёгивает его и заставляет спуститься с небес на землю. Не маленький ведь уже. Пора бы перестать верить в сказки и убрать в футляр розовые очки. — Арсений Сергеевич, вы ждёте кого-то? — чувствуя, что Попов к нему расположен, осторожно спрашивает Антон, неловко переступая с ноги на ногу, но от Арсения Сергеевича, уже приоткрывшего губы, не следует никакого ответа. Потому что дверь распахивается, и в кабинет лёгкой поступью входит высокая светловолосая девушка, которую Тоха, разочарованный таким исходом и совершенно неудачной попыткой разговорить Арсения, пилит хмурым, заведомо ненавидящим взором. — Инга, как я рад вас видеть! — Арсений, которому Антон словно мигом наскучил, чуть ли не бегом выскакивает из-за стола, услужливо целуя девушке руку, и Шастун еле сдерживает свою недоверчивую ревность и мечущийся внутри дух соперничества. — Шастун, ты можешь идти. Парень вздрагивает, как от резкого звука, поразившего слух, и кивает больше себе, чем Арсению Сергеевичу, с нарочитой медлительностью покидая помещение и будто надеясь на то, что Арсений Сергеевич даст ему поприсутствовать. А лучше - выгонит эту особу прочь. Далеко и надолго. — Шастун? Антон Шастун? — изумлённо переспрашивает Инга, провожая скрывшегося за дверью фигуриста, опустившего в пол свой томный тяжёлый взгляд. — Странно, на всех видеороликах он кажется истинным милашкой, — она хихикает, и Арсений задумчиво чешет подбородок. — А сейчас мне показалось, будто он готов меня в землю втоптать. — Поверьте, он милашка, — заключает Арсений, припоминая поистине встревоженные зелёные глаза Антона, бегающие из стороны в сторону, который так быстро пришёл ему на выручку несколько минут назад в холле Дворца Спорта. — По телефону вы упоминали какое-то заманчивое предложение, от которого я не смогу отказаться, — он торопится поскорее перевести тему, лукаво улыбается, пользуясь своим великолепием и оставляя девушку совершенно беззащитной, и отодвигает перед ней стул, позволяя сесть. — Уже не терпится узнать. — Да, тогда приступим, — Инга устраивается поудобнее напротив мужчины и складывает пальцы в замочек. — Есть идея для пиар-хода...

***

За окном крупными хлопьями валит снег и сигналят машины, и Арсений, просыпаясь, по-кошачьи скрытно следит за Женькой, апатично пялящейся в экран своего телефона. У них обоих наконец выдался прекрасный совместный выходной, в который они не собирались ничем заниматься. — Доброе утро, — сонно мурлычет Арсений и коротко целует растрёпанную девушку в висок, на что та приподнимает уголки губ и чмокает его в нос. Арсений морщится и упирается лопатками в спинку кровати, скрещивая руки на груди и долго, будто что-то обдумывая, глядя на висящую в нескольких метрах от них плазму, занимающую больше половины стены. — Мне приготовить завтрак? — Давай доставку закажем? — Женька встаёт, шаркая пятками по ковру, роется в ящике туалетного столика и, когда находит какие-то увлажняющие патчи, плюхается обратно в постель. Арс следит за каждым её действием с нескрываемым обожанием. — Я буду вок с креветками, — пораскинув мозгами, принимает она важное решение, напряжённо хмурясь, и Арсений смеётся в голос. — Что? — Ты говоришь это с таким видом, будто это самый главный и ответственный выбор в твоей жизни, — проясняет ситуацию Попов, и девушка добродушно закатывает глаза, уже привыкшая к такому поведению своего парня. — Сейчас всё будет, мадам, — Арсений включает свой сотовый и заходит в онлайн-приложение, выбирая необходимые блюда. — Роллы бу... — он, развернувшись к Жене, боковым зрением замечает входящий звонок, — дешь... — всё-таки заканчивает он свою фразу и принимает вызов. — Алло, Инга, доброе утро. Чем могу быть полезен? Женя, зависающая в инстаграме до этой секунды и спрятавшая половину лица под одеялом, вдруг начинает беззвучно передразнивать Арсения и еле подавляет смешок, когда тот - весь такой из себя галантный кавалер - шуточно замахивается на неё подушкой. — Доброе утро, Арсений, — Инга на другом конце провода улыбается, и Попов различает цоканье её каблучков. — Я просто звоню убедиться, что вы помните о нашем договоре и что всё в силе. — Да-да, разумеется, — обнадёживает её Арсений и садится на кровати, разминая суставы. — Только есть одно "но". Один из заявленных спортсменов заболел и вчера слёг с ангиной, — Инга вздыхает, но сохраняет молчание, позволяя Попову полностью высказаться. — Но я рассчитываю на то, что вы не будете против, если мы поменяем его на кого-то. — Например? — интересуется Инга и скрипит какой-то дверью. В трубке раздаётся приглушённый гул чьих-то голосов. — На Шастуна, — Женька бесцеремонно разворачивает Арсения к себе за плечо, но тот лишь отмахивается, продолжая разговор. — Как вы сразу и предлагали? — Да, именно так. — Вы поймите, Арсений, — истолковывает свою мысль Инга, остававшаяся бессловесной несколько драгоценных секунд. — "Первый канал" - это не игрушки. Это гигантская сеть, в которой крутится много людей и денег. Если один из предложенных прессой ребят не сможет участвовать - ничего страшного. Мы обойдёмся без замены, — Арсений скрипит зубами, начиная закипать. — Потому что мы подходим к своей работе со всей серьёзностью. Остальные спортсмены из этого списка - если не чемпионы и чемпионки, то точно безоговорочные любимчики публики с огромными фанатскими базами. Пусть ваш Шастун, как вы выразились, "милашка", но у него нет мировых наград, да и фан-клубы гораздо меньше, чем у остальных, и мы не можем подкашивать себе репутацию, ведь если что-то пойдёт не так... — Почему что-то должно пойти не так? — вспылив, натурально негодует Арс и еле успокаивается лишь тогда, когда Женька прислоняется к нему сзади, трепетно и нежно обнимая. — Я уверен в этом фигуристе на все сто процентов, и я за него ручаюсь. Поэтому даже "если что-то пойдёт не так", — он дразнит журналистку, уже забив на все правила приличия, — это будет на моей совести. Шастун ничем не хуже Творского. Я не поменял своего мнения ещё с нашей встречи на прошлой неделе. Инга вновь долго, мучительно молчит, обдумывая, кажется, буквально каждую букву, сорвавшуюся с уст Арсения. Арсений молчит в ответ. У него, конечно, на таких людей за долгие годы работы со сми и телеканалами уже иммунитет сформировался, но её сомнения касаемо Шастуна почему-то взбесили его не на шутку. Наконец в трубке слышится её внятный голос, которым она чеканит: — Я на вас положусь, Арсений. Но только в том случае, если вы отвечаете за свои слова головой. — Вы убедитесь в том, что он вполне способен сделать вам шоу, — цедит Арсений и, не имея ни малейшего желания больше выяснять отношения, спешит попрощаться с человеком, напрочь испортившим ему настроение. — До свидания. Да-да, я помню про все формальности и сроки, — подтверждает он, когда девушка начинает активно тараторить что-то про даты, — до свидания. — Что за злая бабища? — посмеивается Женька, бесстыдно прокрадываясь пальцами Арсению под майку, легонько щипая парня, и тот начинает елозить. — Почему она на Шастуна-то так взъелась? — Ты слышала всю конфиденциальную беседу, да? — с иронией уточняет Арсений, и Женька, ухмыляясь, выдаёт себя с потрохами. — Не знаю, почему, — возвращается Попов к заданному девушкой вопросу и устало трёт переносицу. — Ответа на это у меня нет. Загадка - да и только... — Просто вспомни о том, что ты говорил об Антоне два месяца назад, — Арс несообразительно хмурится, а Женька всплёскивает руками, не представляя даже, почему её парень не может самостоятельно преисполниться в своём познании и осознать очевидные вещи. — Быть может, октябрьский Арсений Сергеевич, имеющий схожее с Ингой мнение, разгадает эту загадку. Арсений, уловив потаённый смысл Женькиной речи, притихает, погружаясь в прострацию. Да, Попов кардинально поменял своё отношение Шастуну - это ощущалось даже внутренне, на каком-то незримом, бесплотном уровне. И, к счастью, Попов больше не был октябрьским Арсением Сергеевичем. Хоть и не мог объяснить, как это произошло.

***

— А-а-арсе-е-ений Серге-е-евич! — не понимая, каким образом он оказался на Гум-Катке за четыре дня до Нового года, да ещё и с пропуском от "Первого канала", висящим на шее, чуть ли не хнычет Антон, дёргая старшего за рукав. — Вы зачем меня сюда запихнули? Признавайтесь, вас вынудили, да? — парень, постоянно отставая от тренера, параллельно трусливо исследует территорию и с самым жалким видом смотрит на остальных спортсменов, из которых радость фонтаном плещет. — Антон, хватит ныть, — одёргивает его Арсений, но еле сдерживает усмешку, когда заглядывает в Антоновы слезливые глаза. — Я не думаю, что репортёры попросят от вас что-то сверхъестественное и из ряда вон выходящее, ясно? — по всей видимости, эти фразы работают, потому что Шастун, смирившись со своей участью, ненадолго унимается, но не перестаёт дрожать, как осиновый лист на ветру. — Доброе утро на "Первом" - постоянная программа, и если ты не в курсе, — произносит старший с тонким сарказмом, — то ближе к новогодним праздникам снимается выпуск с фигуристами. Повторюсь: от вас не потребуют прокатов, как на соревнованиях. — А если мне нужно будет им какой-нибудь коронный элемент продемонстрировать? — не затыкается Тоха, и Арсению эта волна самобичевания уже начинает надоедать, хоть он и прекрасно помнит о том, что Антон не считает себя Богом фигурного катания и часто замыкается. — У Миланы с Костей это выбросы всякие, у Родиона - лутц, у Стаса - вообще кваксель, подаривший ему мировой рекорд, — Антон отрешённо наблюдает за тем, как самый красивый и зрелищный в столице каток переливается огоньками, и оценивает взором блестящие ёлки, опутанные гирляндами. — А у меня что, ласточка? — А ты создай видимость, что твоя ласточка - это какой-нибудь квад, — пожимает плечами Попов, и Антону кажется, что тренер над ним издевается. — Оборжаться, — хмуро шепчет Антон. Ему, в отличие от остальных присутствующих, вообще вся эта вылазка ровным счётом никакого удовольствия не приносит. Ещё и похвастаться нечем особо. Ещё и в семь утра. Ещё и холодно вдобавок, потому что Антон - растяпа - опять забыл достать из шкафа варежки. — Отказаться ещё можно? — Нет, Шастун! — грозно отрезает Арсений, заставляя Тоху в испуге отпрянуть и едва ли не вписаться в забор. — Ты заявлен, меня слёзно умоляли вписать тебя в списки, так что будь добр подчиняться. Коньки в зубы - и вперёд. — Слёзно умоляли вписать... — Антон сглатывает, не в силах поверить в это, — меня? — Да, представь себе, — Арсений и сам не знает, почему нагло лжёт подопечному и не посвящает Антона в подробности. Ведь, честно признаться, именно он сам слёзно умолял добавить к заранее выбранным фигуристам Шастуна ещё в тот момент, когда впервые встретился с Ингой. Инга, к слову, сразу не понравилась ему неоспоримой категоричностью относительно Антона, к которому даже у Попова было меньше претензий, чем у руководства "Первого канала". Но об этом Арсений Антону докладывать не собирается. Пускай лучше вынашивает мысль о том, что в нём заинтересовано огромное количество людей. Может быть, ещё больше мотивации появится. — Ребёнок, не подталкивай меня к применению физической силы, — Шастун округляет свои проникновенные глаза, стушёвывается и мгновенно ретируется, вынуждая Арсения едва различимо хохотнуть. Антон, перебирая в кармане озябшими пальцами, бредёт вдоль бортиков катка, который закрыли для посетителей специально для съёмок программы, и с грустной улыбкой следит за Ромкой, который хоть и не собирался сегодня кататься в связи с недавней травмой, но на интервью всё-таки явился. Тот стоит, облокотившись о ворота, кажется, не переживая от слова "совсем", и простодушно заигрывает с Миланой, которая в голос смеётся с его подкатов, периодически окидывая счастливым светящимся взглядом искрящийся под их ногами лёд. Шастун тяжко вздыхает, явно не разделяя этого настроя, и неловко присаживается на какую-то скамеечку, за минуту справляясь со шнуровкой коньков. — Так, ребята! — высокий мужчина в очках, судя по всему, управляющий всем этим процессом, хлопает в ладоши, требуя внимания, и несколько спортсменов и Арсений Сергеевич обращают к нему свои любопытные взоры. — Подойдите ко мне, пожалуйста. Антон вскакивает, чуть не натыкаясь на Стаса, который только злобно зыркает на него, но не желает, видимо, тратить своё бесценное время на Шастуна, а потому просто огибает его, и робко плетётся к их временному руководителю, пристраиваясь в неровный круг между Ромкой и Алиной. — Я думаю, вы все имеете хоть какое-то представление, по какому принципу строятся наши традиционные декабрьские видео с фигуристами, — громогласно, уверенным, чётким голосом вещает мужчина, оглядывая спортсменов, приготовившихся блистать, с ног до головы, и почему-то останавливает странный взгляд на Антоне, который под ним стушёвывается. — Сейчас мы включаем музыку, и наш оператор ездит за вами, снимая совсем коротенькие сюжеты с катанием каждого из вас. Ничего особенного мы от вас не просим. Просто музыка, просто вы, просто красивое катание без запредельных элементов, окей? — он наконец отводит глаза от Шастуна, мнущегося и ощущающего себя максимально не в своей тарелке. — А потом - небольшое интервью с нашими журналистами. Пожелания, планы, тыры-пыры, — мужчина сдержанно улыбается и с неподдельным восхищением взирает на Творского, который от этого буквально расцветает. Тоха глаза закатывает и цокает негромко, чтобы никто ничего не заподозрил. — Ну что, снимаем? — к ребятам подъезжает оператор, внимательно следя за тем, как спортсмены начинают медленно разъезжаться по разным частям катка, чтобы не мешать друг другу, разминаются, отогревают конечности и нарезают круги. — Дайте им пять минут, Виктор, — мужчина в очках хлопает кивающего оператора по плечу и удаляется со льда, куда-то исчезая. А Антон пытается собраться с мыслями. В голове - полнейшая каша, ноги еле гнутся, и одному Богу известно, каким образом он сейчас даже простейшие элементы будет показывать. Тоха высвобождает руки из карманов, которые тут же краснеют от мороза, и морщится от боли, замечая, что кожа на некоторых пальцах нещадно полопалась. Совсем недалеко от него рассекает по льду Творской и, даже одетый достаточно тепло и грузно, выполняет несложные прыжки и вращения. — Шастун! — окликает его Арсений, и Антон резко оборачивается на зов, ёжась от этого таинственного строгого тона. — Иди-ка сюда, — Тоха непонимающе ведёт плечами, будто подсказывая тренеру, что сейчас не время для бесед, но, видя его непоколебимость, всё-таки послушно тащится к трибунам. — Опять без перчаток? Опять руки ледяные? — Да норма-а-альные, — тянет Тоха и где-то в глубине души снова тает от этой нежданной заботы. Чёрт. Арсений одновременно делает ему ужасно больно и детский наивный восторг доставляет своей тревогой. — Дай пощупаю. — Да чего щупать-то? — у Антона вспыхивают уши, и он старается отъехать, но Арсений просто-напросто тянет его беззащитные руки на себя так резко, будто стремится вырвать их из плечевого сустава. Тоха аж вдыхает шумно, вынужденный приблизиться к тренеру, и прячет обветренные губы за шарфом, боясь движений тренера. И желая каждого из них. Попов недовольно кривится, в его зрачках вспыхивает ярость, но Шастун даже не может ни одной попытки предпринять, чтобы хоть как-то оправдаться. Арсений отпускает его, и Антон, полный какой-то нестерпимой печали и разочарования в самом себе - обещал ведь капитально утеплиться, - уже собирается возвращаться на исходную позицию, потому как мужчина в очках показывается на горизонте, как слышит: — На. — Что? — парень боязливо поворачивает голову, не догадываясь, чего от него хотят, и вдруг вздрагивает, когда ему в ладони ложатся две чёрные мягкие перчатки. — Арсений Сергеевич... — у Антона встаёт ком в горле, и он всё ещё не в состоянии поверить, что это происходит наяву, а потому не находит нужных слов, молча пялится на старшего и мельком бросает взор на его руки: Арсений тоже в перчатках. Это что, получается, он специально взял для Антона запасные?.. — Лапки всегда должны быть согретыми. А ты, дурачина, всё чаще забываешь об этом, — Арсений смотрит на него с укором, при этом проявляя такое колоссальное внимание, о котором Антон даже мечтать раньше не мог. — Спаси... — Тоха только подаёт слабый, трепещущий голос, чтобы сердечно и искренне поблагодарить Попова, который последнее время сам на себя не похож, ведь ему до безумия приятна эта поддержка, но подоспевший так невовремя оператор легонько подталкивает его к другой части катка. — Парень, давай-давай, шустрее, — он, очевидно, не знает ни имени Шастуна, ни кто он такой, но Антон в упор этого не замечает, потому что его размышления витают где-то за границами этого невероятного катка, Красной площади и, возможно, даже Москвы. — Всё, все готовы? Творской неприятно усмехается, глядя на Шастуна, которого аж потряхивает, потому что уверен, что это происходит от страха, и, проезжая мимо него, пока не зазвучала музыка, агрессивно шепчет: — Давай, Тотошка, покажи, на что ты способен. Ах да... твои способности ведь ограничиваются прокатами вдоль бортиков. Но Тоха не слышит его. Он слышит только грохот собственного сердца, которое бьётся в тысячу раз быстрее от осознания, что только что сделал для него Арсений Сергеевич. Быстро и как-то нервно напяливает перчатки, которые греют сильнее любой батареи. И отключается, переставая видеть и съёмочную группу, и Творского, мельтешащего рядом и чуть ли не путающегося под ногами, норовящего насолить. Раздающаяся из колонок музыка, которая потом точно будет заменена на оригинальную аудио-дорожку, уносит его куда-то далеко-далеко, за пределы этой масштабной и вместе с тем совсем маленькой Вселенной, и Тоха выписывает круги один за другим, не забывая ни про прыжки, ни про скольжения, ни про плавность и изящество. Он прикрывает глаза, растворяется в мелодии и больше не паникует. Больше не боится упасть в грязь лицом и показаться непрофессиональным на фоне других ребят. Больше не стремится поскорее покинуть это мероприятие и не считает себя полнейшим нулём. Потому не думает ни о чём, кроме одного человека, мысль о котором заставляет его погрузиться в фантастическое выполнение элементов ещё больше. Гирлянды, ёлки, шары, хмурое и облачное утреннее небо, остальные фигуристы, Арсений Сергеевич, оператор - всё летит перед глазами, сливаясь в нескончаемые, пёстрые хороводы, среди которых Антон продолжает кружиться, чувствуя себя самым счастливым человеком на Земле. — Ладно, я признаю, что он неплох, — подкравшаяся к Арсению сзади Инга слегка сбивает мужчину с толку. Арсений и сам не может понять, спит он или видит всё чересчур идеализированно. Потому что Шастун - чёрт бы его побрал - катается так, как Творской не может даже со всеми своими мировыми рекордами и высшим уровнем мастерства. Он полностью отдаётся. Целиком. Без остатка. — Неплох? — поражается Арсений, силой вырвав себя из прострации, чтобы ответить заносчивой девушке. — Неплох? Он, — Попов указывает на Антона, — неплох? Да это настоящий гений! Поверьте мне. — Чтобы поверить вам, — Инга, кажется, от препираний с Поповым совсем не устаёт и ставит своей главной целью как можно скорее вывести его из себя, — нужно услышать его речь на интервью. Уверена, что он и двух слов не свяжет, — не будь Арсений холодным и невозмутимым, эта фраза мгновенно стала бы для Инги последней. Арсений и сам не знает, почему перестал контролировать свои эмоции, когда дело касается Шастуна, но оскорбления Инги, которые Попова никак не касаются, задевают его за живое и вынуждают насупиться и сделать вид, что невыносимой девушки здесь не существует. — Так что ещё взглянем на вашего Шас... — Не мешайте наслаждаться, — беспардонно огрызается Арсений, жестом заставив желающую подискутировать Ингу заткнуться, и вновь обращает свой взор в сторону Шастуна, парящего надо льдом назло всем этим мерзким людишкам из шоу-бизнеса. И Попову очень льстит тот факт, что теперь и парень в очках, являющийся здесь главным, зацепившись взглядом за Антона, рассматривает его с предельным любопытством и даже рот приоткрывает, положительно - хоть и безмолвно - оценивая катание парня. А Тоха даже не сразу осознаёт, что музыка перестала играть, и нехотя тормозит, стараясь сделать это как можно плавнее. Часто, прерывисто дышит и улыбается во все тридцать два, понимая, что он сделал это. Ему плевать, понравилось ли его катание съёмочной группе и Арсению и понравится ли оно потом зрителям. Он, нырнув в эту динамичную, волнующую все фибры души мелодию с головой, получил от собственного катания такой чистый, такой особенный кайф, что теперь ощущает себя пьяным и покачивается даже. — Вы были великолепны! — кричит руководящий, яро размахивая руками, и что-то черкает себе в записную книжку. — Арсений Сергеевич, настоящих чемпионов воспитываете. — Стараюсь! — Арсений театрально раскланивается, окончательно отвернувшись от Инги, которая немо психует за его спиной, и бросает короткий взгляд на Шастуна, который никак не способен оклематься после такой эмоциональной встряски. — Перерыв десять минут - и интервью! — напоминает разрумянившимся фигуристам парень в очках, и те недружно кивают, соглашаясь с таким положением дел. — Тома, Илья, всё готово? — он обращается уже к молодым репортёрам, до этого мирно наблюдающим за катанием спортсменов где-то в уголке катка, и Тоха переводит расфокусированный взор на Ковалёва, приближающегося к нему. — Тох, ты такой молодец, — Ромка, который не катался, а следил за процессом с трибун, почему-то такой же запыхавшийся и красный, как и сам Шастун, будто болел за свою команду, прыгая и аплодируя, равняется с Антоном, сражённый наповал и абсолютно восхищённый. — Я, можно сказать, только на тебя и смотрел. Ты так катался... Просто пот-ря-са-ю-ще! — он нарочно делит слово на слоги, чтобы показать, какую эйфорию он испытал. — Да ладно, — Антон отмахивается, хотя и ужасно растроган этим комплиментом. — Меня словно вырубили. Я вообще ничего вокруг себя не замечал... — Это даже здорово, — Ромка улыбается и протягивает Антону кулачок, чтобы тот отбил, когда Тоха выходит в ворота. — Чувствовалось, что ты не стараешься понравиться, а катаешься для души. На, — он подаёт другу небольшой ярко-красный термос, — бабушка впихнула, но я весь не выпью. Тут какао. Ещё очень горячее. — О-о-о, — Антон, обрадованный такой новостью, предвкушающе трёт ладони, только сейчас вспоминая, что на нём, вообще-то, перчатки Арсения Сергеевича, и сразу любое какао, даже температурой кипятка, становится ненужным и таким бесполезным. Но Ромку обижать он не станет. Тот и так сегодня отстранён от остального коллектива, фактически, по вине Шастуна, пусть и косвенной. Они на двоих распивают напиток, щебечут о чём-то отвлечённом, и у Тохи внутри тепло прочными ветвями разрастается, растягивается и пускает свои корни прямо в сердце. Сегодня чудесный день. Наверное, один из лучших дней за последнее время. Антон так искренне счастлив, что у него кровавый орган из груди рвётся. — Так, отдохнули? — на съёмочной площадке появляется какой-то другой мужчина средних лет с густыми рыжеватыми усами, видимо, временно подменяя того парня в очках, и, дождавшись знаков согласия, сплетает пальцы перед собой замочком. — Отлично. Небольшое интервью - и вы свободны. Присутствующие встают, разморенные атмосферой зимнего утра, плетутся обратно на середину катка, в этот раз образуя неравномерную кучку, и быстро знакомятся с двумя журналистами. — Не нервничайте, это главное, — наставляет Тома - одна из репортёров, прижимающая к груди большой тёмно-синий микрофон с логотипом "Первого канала". — И тогда всё получится. — Боевая готовность, — кто-то справа от них дирижирует съёмкой. — Три, два, один... Пишем! И запись предновогоднего сюжета-интервью начинается. Репортёры обращаются к зрителям, по очереди представляют всех ребят и спрашивают что-то о планах, удерживая в руках телефоны с лаконично прописанными в заметках сценариями. Всё строго по канону. Ничего необычного. Антон на съёмках подобного рода ещё никогда не бывал, и в основном все его появления в сети ограничивались пресс-конференциями после прокатов, которые бывали только в моменты завоевания одного из трёх призовых мест, а потому что он даже выдыхает с облегчением, когда понимает, что репортёры умело обходят его стороной, допытываясь до остальных ребят. В какой-то миг, правда, обидно становится, всё-таки не для количества же его позвали, но он быстро душит в себе это чувство и начинает, разинув рот, по-новой разглядывать красо́ты катка. Особенно его внимание привлекает величественное здание с подсветкой. Антон на главной площади страны редко бывает, поэтому сейчас она вызывает у него какой-то экстаз. — ...Ну что ж, друзья, большое спасибо за то, что поделились вашими намерениями. А теперь нам очень хотелось бы узнать, за что же всё-таки вы цените Новый год. Почему этот праздник занимает место в ваших сердцах? — Илья продолжает допрос и подносит микрофон к губам Алины. Антону до этого всего нет ровным счётом никакого дела: про него журналисты бесповоротно забыли. — Я обожаю Новый год за то, что можно уехать на долгожданный и заслуженный отдых. У нас с родителями наконец-то появилась возможность махнуть в Таиланд, — признаётся девушка, и репортёры доброжелательно ей улыбаются, передавая эстафету следующему фигуристу. — А мне кажется, что рождественские каникулы - это отличный шанс насладиться семейным очагом, запахом мандаринов и хвои, — Тоха фыркает даже. Естественно. Это же Творской. Он не мог не выпендриться. Тоха, следящий за двигающимся туда-сюда микрофоном, снова убеждается в том, что он здесь вряд ли кому-то интересен, и окончательно отвлекается на разноцветные шарики и светящиеся фонари. Он даже не вслушивается в суть разговоров вокруг него. — А мне нравится то, как украшают Москву, — доносится слева голос Миланы, которую Ромка тайно держит за руку, придавая храбрости, отчего девушка выглядит очень смущённой. — Я позавчера совершенно случайно очутилась на Тверской и испытала какой-то эстетический восторг. — Антон, а чем тебя привлекает Новый год? — Тамаре, вероятно, становится отмалчивающегося Шастуна немного жалко, и она обращается к нему, а Антон, изучающий иллюминацию, резко переводит взор на журналистку, беспомощно намекая догадливой девушке на повтор вопроса. Инга самодовольно хмыкает, скрещивая руки на груди, ничуть не удивлённая тем, что именно Шастун оказался самым слабым звеном в их сегодняшнем коллективе, а Арсений, с виду ничуть не обеспокоенный, покрепче упирается ладонями в бортик и мысленно просит: "Ну, давай же, ребёнок. Хватит летать в облаках". — За что ты любишь этот праздник? — Тома приходит Антону на помощь, и тот благодарно кивает, хотя и не знает, что сказать. — Я... — он сглатывает, с ужасом осознавая, что вообще потерял нить разговора, уже забив на ответы всех его коллег, и, пытаясь вывернуться, произносит несмело: — Ну... я люблю Новый год за вкусную еду, — репортёр по имени Илья прыскает, не убирая от его лица микрофон. — Нет, серьёзно. Вы представляете, что такое будни фигуриста? — Шастун входит в кураж. — Это, между прочим, взвешивание и, соответственно, регулярные диеты, — он упорно игнорирует насмешливые глаза Арсения Сергеевича, явно припоминающего ему о "Макдональдсах", энергетиках и "Сникерсах". — И только в новогодние праздники, когда до следующей тренировки - неделя, как минимум, ты можешь спокойно вкусить дары плиты и духовки, налопавшись до отвала всякой всячиной, и просто аморфно лежать две недели и смотреть крутящиеся по телевизору советские фильмы. И будешь точно знать, что тренеры тебя не осудят, потому что, — Тоха понижает голос до заговорщического шёпота, и Илья подносит микрофон ближе к его рту, — скажу вам по секрету: они все занимаются абсолютно тем же. Милана, Ромка и Ярик хихикают, не сдержавшись, остальные, включая самих интервьюеров, тоже улыбаются. Инга глядит на развернувшуюся картину в немом исступлении, где-то в глубине души явно удивляясь тому, как у Шастуна подвешен язык, и - пусть и нехотя - удостоверяясь в том, что фигурист из него и вправду талантливый - он это на примере показал несколько минут тому назад. — Что ж, Арсений Сергеевич, победа за вами, — пересиливая себя, бросает она, но Арсений не различает звуков её осточертевшего голоса. Потому что чувствует, как он горд. Очаровательная и по-детски невинная мордашка Антона, вещающего о таких бытовых и каждому знакомых делах в положительном ключе, останется в памяти у многих. Нет никаких сомнений в том, что теперь армия его поклонников, до этого не знающих, какой он - Антон Шастун, начнёт стремительно расти. И Арсений ловит себя на мысли, что Антон этого заслуживает. — В общем, хорошо покушать - моя главная заповедь, — весело завершает свой монолог Шастун и ощущает, как волнение испаряется. — Поэтому он питается шоколадными батончиками перед тренировками, — подначивает его Творской, стараясь на камеру казаться дружелюбным, но в его интонацию всё равно просачивается язвительный яд. — И не скрываю этого, — ни секунды не колеблясь парирует Тоха, которому слишком лень вступать в эти безрезультатные споры и уж тем более - сцепляться со Стасом, который пыхтит, пребывая в ярости от того, что его так легко принизили в глазах съёмочной группы. Арсений, сам того не подозревая, подмигивает Антону, взглянувшему на него, воспользовавшись всеобщим замешательством и смехом. — И всем советую, — не перестаёт Антон защищать честь шоколадок. — Но, друзья, — он обращается прямо в объектив, — в умеренных количествах, разумеется. Иначе зубки выпадут, — он уже собирается покончить с этим, как вдруг его разум озаряется недоброй мыслишкой, и он добавляет: — Как у Стаса. Все присутствующие и даже репортёры мгновенно вспоминают бродившую по интернет-сети год назад отфотошопленную фотографию Творского, улыбающегося во весь рот, на которой недоброжелатели самым бесхитростным способом замазали ему часть челюсти. Алина не выдерживает и прыскает, запрокидывая голову, и вскоре к ней подключается добрая половина спортсменов, включая и Арсения Сергеевича, тщетно давящего лыбу и прикрывающего рот кулаком. Стас кряхтит так, словно его честь и достоинство уронили ниже уровня земли, и бессловесно психует, и Антон сужает глаза и смотрит в упор на Творского, ясно давая понять, что в этой игре действуют не только его никчёмные правила. Творской сжимает руки в кулаки. — Хорошо-хорошо, — Тома стремится отойти от неприятной для Творского темы, хотя и сама почти хихикает со сложившейся ситуации. — Правильно, Антон, всего хорошего должно быть понемногу. А теперь предлагаем небольшой интерактивчик. — Пожелайте что-нибудь нашим зрителям, — поддерживает её Илья, переступая с ноги на ногу. — Что угодно. Но с одним условием: вы должны уложиться в пять слов. — Рома? — Мечтайте по-крупному и идите вперёд, — Ковалёв широко улыбается и дарит позитив и оптимистический настрой всем остальным. — Круто! Глеб? — Цените каждый миг своей жизни. — Супер! Ещё кто-нибудь?.. Стас? — Не забывайте о своём здоровье, — Стас, всё ещё не оправившийся, буквально выдавливает из себя первую пришедшую на ум мысль. — Окружайте себя только достойными людьми, — высказывается Милана, и вдруг микрофон неожиданно двигается к лицу Антона, который застывает, как вкопанный, и мельком, совсем быстро и незаметно, глядит на Арсения Сергеевича, ища помощи. — Давай, Антон. Заключительная фраза за тобой, — подталкивает его Илья и мягко улыбается, явно не представляющий, почему руководство "Первого канала" посоветовало избегать этого парня. Да он им все рейтинги порвёт!.. Тоха собирается с силами, делает глубокий вдох, ненадолго прикрывает глаза и выдаёт тихо: — Проводите время рядом с любимыми. Арсений Сергеевич, склонившийся на бортик, ободряюще дёргает уголками губ, но Антон не видит этого, потому что весь окружающий мир превращается для него в блестящую пыль. — Да-да-да, я полностью с тобой согласен, — Илья кладёт Антону руку на плечо и переводит взгляд серых глаз в объектив камеры, а Тамара отбивает каждому из спортсменов "пять". Илья начинает двигаться вперёд, оставляя веселящихся спортсменов на заднем фоне, который постепенно размывается. — Помните, дорогие друзья, что семья - это самое важное, что у нас есть. А на этой чудесной ноте мы с вами прощаемся, — к нему присоединяется Тома, по-дружески обнимающая его за лопатки. — Будьте счастливы. И до скорых встреч в следующем году! Антон выдыхает с облегчением, ведь камера больше не ведёт запись, и радуется тому, что всё прошло более-менее гладко. Вот только есть одна маленькая загвоздка, не дающая парню покоя: в конце интервью Антон говорил отнюдь не о семье.

***

— Арс, ну ты скоро? Мы опаздываем, — Женька выглядывает из ванной и следует в комнату в одном полотенце и с маской на лице, попутно доделывая кудри ещё горячей плойкой. — Я не хочу, чтобы Юля потом шутила надо мной, что мы вечно приезжаем не вовремя. Арсений, стоящий перед зеркалом, полностью одетый и поправляющий галстук-бабочку, съезжающий набекрень, на все сто готовый к встрече в закрытом ресторанчике с их общими друзьями, которые обручились и улетают на Новый год в Париж, широко распахивает глаза и смотрит на свою девушку с невыразимым ошеломлением. — Ты издеваешься? — он вздымает бровь, намекая на внешний вид самой Жени, на что та спустя пару секунд разражается оглушительным хохотом, ясно давая понять, что она пошутила. — Арс, нам выезжать только через полчаса, ты слишком рано собрался, — она улыбается, избавляясь от полотенца, и Арсений бесстыдно очерчивает пытливым взором её стройную фигуру и каждый изгиб тела. Чёрт. Какая же она... Он её боготворить готов. — Я люблю точность, — он просто пожимает плечами и, не выдерживая, припадает губами к её оголённой шее, нежно целуя и спускаясь вниз по каждому позвонку. У Жени по коже пробегают мурашки, и она поддаётся его касаниям и его поцелуям, потому что готова подарить столько же в ответ. — Педант, — сарказмирует она, больше не позволяя Попову наслаждаться своим телом, и, ловя чертят в его возбуждённых глазах, хмыкает и начинает надевать вечернее платье. — Что, запретный плод сладок? — Угу, — Арсений сглатывает так, что у него дёргается кадык, и присаживается на диван, кладя ногу на ногу, не переставая восхищаться самой красивой девушкой в этом мире. Женька между тем копошится с платьем и, беря телефон в руки, подходит к Арсению, поворачиваясь к нему спиной. — Арс, застегни, пожалуйста, — Попов кивает и тянет молнию вверх, пока Женя залипает в телефоне, и вздрагивает невольно, когда девушка издаёт восторженный вопль, больше похожий на вскрик от боли. — Киса, я прищемил тебе что-то? — он огибает её, беря её в ладони в свои, и взирает на Женьку с неподдельным беспокойством. — Прости, прости, пожалуйста. Но та лишь подносит палец к его губам, приказывая молчать, и выставляет вперёд - перед лицом мужчины - гаджет с открытым на нём "Ютубом". — Видео с тобой и твоими ребятами второе на вкладке "Тренды"! — она чуть ли не пищит фальцетом, и Арсений улыбается, сам не зная, чему: её безудержной радости или хорошей новости касаемо съёмок. — Больше всего комментов про Творского, кстати, — она пролистывает отзывы один за другим, а у Арса потухает огонёк в зрачках. — И про Шастуна. Парень своим катанием и высказываниями просто бешеные рейтинги делает. Половину его слов уже в мемы превратили, — она звонко смеётся, и этот настрой передаётся и Арсению, который, сам того не замечая, начинает улыбаться во все тридцать два. — Хорошо, что ты за него впрягся тогда. — Хорошо, да, — эхом вторит ей Попов, перенимая из рук девушки телефон и задумчиво просматривая многочисленные комментарии, каждый второй из которых посвящён Антону. — Неплохой малый. — Он невероятно катается, Арс, — Женька забирает у него телефон, потому что видит входящий звонок от своей подруги Юли. — Он, наверное, там лучший. Береги его, пожалуйста... Алло, Юляш, ну мы через часок будем. Не знаешь, как там с пробками?.. — она, продолжая разговаривать, вынимает что-то из косметички, удаляясь в сторону в ванной, и её голос постепенно заглушается. — Берегу, как могу, — странно ухмыляется Арсений, хватая собственный телефон и открывая тот же самый видеоролик от "Первого канала", который показывала ему Женька, вновь утыкаясь в отзывы. Над половиной из них он смеётся в голос, а на оставшейся половине заостряет своё внимание, вчитываясь в каждую буковку, пока совершенно случайно не добирается до комментария, вводящего его в ступор: [До сих пор не понимаю, почему Попов постоянно делает ставки только на Творского, если у него есть столько прекрасных и талантливых спортсменов. Вот Антон Шастун, к примеру, - вообще выше всяких похвал, пусть и в профессионализме от Стаса заметно отстаёт. Ну и что, что далеко не все четверные прыгает? Зато отдаётся и музыке, и движениям. Готова бесконечно пересматривать его прокаты... За него скоро все тренеры начнут бороться, а Арсений запросто его проворонит и останется с носом]. — Я провороню?! — вскипает Попов и выходит из приложения, начиная нарезать круги по комнате. — Я его провороню?! Да щас! — шипит он. — Не дождётесь... — Арс, на кого ругаешься? — Женька, за это время преобразившаяся до неузнаваемости, легонько касается его плеча. — Хейт какой-то полился? — Не бери в голову, — он хмурится, но через несколько мгновений тепло улыбается ей, видя её настороженное выражение лица. — Всё хорошо. Бывает. Женька морщит лоб и заламывает руки в локтях, но от своего парня всё-таки отстаёт, убирая тушь, кисточки и помаду на их законное место. — Юля и Свят тоже уже такси вызывают. Поехали? Хочу ещё на Москву полюбоваться, тысячу лет в центре не была, а там, говорят, опять украсили всё, — она умоляюще глядит на Арсения своими блестящими глазами, и Арсений знает, что заранее проиграл эту битву. Даже если бы время поджимало, даже если бы люди объединились друг против друга, даже если бы над головами гремели снаряды, он бы всё равно никогда не смог ей ни в чём отказать. — Конечно, — он обнимает её, полностью отпуская свою нервозность, и, когда Женька уже одной ногой стоит в прихожей, просит: — Ты обувайся, я сейчас. Девушка пожимает плечами и, смирившись с ситуацией, отправляется в коридор, шурша коробками из-под зимней обуви. А Арсений, закусив губу и поразмыслив какое-то время, вновь доставая телефон из кармана, открывает сообщения с номером, с которым нет переписки, и, затаив дыхание, печатает:

Арсений, 17:44 С наступающим Новым годом, ребёнок. Я помню, что ты бедовый, поэтому не натвори дел!

И он, расстающийся с гаджетом и помогающий Женьке надеть пуховик, даже не подозревает о том, что где-то в другой части Москвы, в небольшой комнате, освещаемой настольной лампой, Антон чуть не визжит, увидев загоревшийся уведомлением экран. И даже не знает, что в этот момент Шастуну кажется, что это, наверное, лучший подарок, который он мог получить от Арсения.