Желтые — к нашей встрече

Тридцать седьмого мартобря, В семнадцатое воскресенье Я, может, разлюблю тебя — Моё проклятье и спасенье. И в високосный пятый год, Когда зазеленеют льдины И загорится неба свод, Все чувства потеряют силы. Когда исчезнет людской грех И души обретут свободу, Я позабуду этот смех И допишу немую оду. @gipsofila

***

Календарная весна длится уже более трёх недель, но в это трудно поверить. Солнце спряталось за густыми московскими тучами и появлялось лишь изредка на несколько минут. Огромные снежные хлопья неспешно падали на дороги и тротуары, тут же превращаясь в воду. Под её окнами спешили и суетились люди, недовольные этой безобразной погодой. Душа требовала весны, но настроение соответствовало миру за окном. Зачем ей эта весна?.. Изменится ли что-то? Число в календаре, но не жизнь. Завтра, через неделю, через месяц всё будет так, как и прежде… Будет тепло снаружи, на улице. Внутри — лёд. Только у неё сегодня день рождения. И впервые за всю жизнь в этот день не светит солнце. Ни над ней, ни за окном. Лишь снежинки вперемешку с дождевыми каплями бьют по стеклу и неприятно режут слух. В гордом одиночестве, а вернее — в компании кота, пройдет и этот день. Вчера она предусмотрительно купила себе несколько бутылок дорогого красного вина. А к ним — букет ярко-желтых весенних тюльпанов. Её любимых. И сейчас, проснувшись, она подложила ладонь под голову и устремила взгляд к ним. На лице — легкая улыбка. То ли из-за любимых цветов, то ли из-за нервной досады: каково это — остаться одной?.. Остаться одной не только в этот день. Правильнее сказать — и в этот день тоже. Она не нуждается в поддержке или в том, чтобы кто-то по ночам перетягивал себе одеяло. Или в том, чтобы шумел утром на кухне, готовя омлет. Или в том, чтобы лежал в ванной в шавасане. Она сильная. И всё решает и делает сама. Только это очень трудно. Дотянулась до телефона — одно сообщение с парой приятных, но стандартных слов от сына. Конечно, ведь это проще, чем позвонить… И отключила. Нет желания ни с кем разговаривать, говорить шаблонное «спасибо», что-то обсуждать или, как обычно, решать чьи-то проблемы. «Какая радость, что больше не нужно никуда идти», — подумала Павлова, поднимаясь с постели.

***

— Попробуй, тебе понравится, — изящная женская рука уронила на пол, где топтался кот, кусочек ветчины. — Пойдем, сейчас мы снова будем ужинать чем-то с градусом. Кот радостно побежал вслед за хозяйкой, которая несла к журнальному столику бутылку, хрустальный бокал и закуски. По телевизору был включен какой-то привычный драматический сериал, но искать что-то более увеселительное ей не хотелось. Спокойный снегопад за окном успел смениться настоящим ливнем, что был почти как в мае, только без грозы, без тепла и весенней радости. От звуков бьющихся капель хотелось спрятаться, но это было невозможно. «Как тонко погода чувствует нашу жизнь», — подумала Павлова и наполнила бокал. — За тебя, Ирусик! — гордо произнесла она в пустоту, стараясь не думать о том, как когда-то в этот день вокруг неё сидели ещё человек двадцать… «Осим хаим, Егорова», — почему-то мелькнуло в мыслях, что следом она подумала: «Какого.?». Действительно… Быстродейственное вино или неудачная попытка второй раз привыкнуть к жизни без него? Хотелось верить, что первое. Невзирая на грусть последнего времени, вдруг увидеть Кривицкого было бы последним в необъятном списке её желаний. Едва Павлова собралась наполнить бокал во второй раз, в двери кто-то позвонил. Легкий испуг почему-то сдавил грудь. Она никого не ждала и даже не могла предполагать, кто находится в подъезде. Повторный звонок вывел женщину из минутного замешательства, и она, отставив бокал, тихо поплелась к двери. Затуманенный разум подкинул идею посмотреть в глазок, но лишь тогда, когда она уже надавила на дверную ручку, открывая. На пороге стоял Гена. Тот самый Кривицкий Геннадий Ильич. Дежавю какое-то. — Пусть говорят, что желтые — к разлуке… — улыбаясь, в лучших поэтических традициях продекламировал мужчина напротив. — С днём рождения, Егорова! Она ничего не успела сказать. И не удивилась (разве что где-то в самой глубине души), не улыбнулась, не разозлилась… А он, забыв спросить разрешения войти, прошел вперед, слегка приобнял и оставил на её щеке невесомый поцелуй, чуть больше положенного задержавшись губами на коже. Он протянул ей охапку желтых тюльпанов. Её любимых. Цветы были крупные, яркие, напоминали солнце, которого так не хватало, и издавали непередаваемый аромат настоящей весны. — Спасибо, — Павлова повела рукой в приглашающем жесте и скорее пошла уложить тяжелые цветы на барную стойку, — проходи, раз пришел… — А ты… — кажется, он подумал, что прерывает веселый праздник, но увидев Иру в домашнем костюме, немного растерялся. — Мы с Котом одни, если ты об этом, — опередила она ход его мыслей. Кривицкий, который некоторое время назад влетал в эту квартиру, как в дом родной, скромно присел на диван в ожидании. Павлова вернулась с пустым бокалом для него и села рядом. Конечно, в глазах её открыто читался вопрос: «Что ты здесь делаешь?», но она ждала хоть какого-то развития этого сюжета. — Мне кажется, мы договаривались встретиться через тридцать лет. Или мне приснилось? — не выражая никаких эмоций, произнесла Ира. — Через тридцать лет мы встретимся разве что в аду, — констатировал Кривицкий, наполняя бокалы вином. Она не удержалась, чуть сбросила маску безразличия и усмехнулась. Не стала спорить о том, что они не встретятся, потому что ад и рай далеки… Была уверена, что сделанного ими за прошлые годы хватит сполна, чтобы оказаться там, где всегда слишком жарко. Когда она отвлеклась, опустошая бокал, он достал из кармана аккуратную, темно-синюю, бархатную коробочку. — Это тебе, — он взял руку Павловой и тихо опустил неизвестный предмет на ладонь, почувствовав, как она вздрогнула от неожиданности… — Что это? Женщина осторожно приоткрыла свой подарок, теряясь в догадках. На нее смотрели изысканные серьги, цветом напоминающие её собственные глаза. Как будто она встречала их где-то раньше… Гена отчаянно желал видеть её лицо, разгадать её истинные эмоции, но она не подняла головы. — Что это? — повторила свой вопрос Павлова, на что он улыбнулся. — Хорошо. 88-й год. Ты увидела эти серьги на одной из витрин, но у нас не было таких денег. А я другим вечером вернулся и купил их, чтобы подарить тебе в день свадьбы. Золото и топазы, так похожие на твои глаза и твой характер… Она поджала губы и улыбнулась. — Не стоило. Спасибо, конечно, но не стоило, — только не слезы, только не сейчас. Сразу стала вспоминать всё плохое, что было у них с этим человеком, сидящим рядом, лишь бы подавить желание заплакать… — Возьми, Ира. Я смотрю на них тридцать второй год — мне они ни к чему… Эти слова как-то ощутимо полоснули по незаживающим сердечным ранам. Она сделала ещё один глоток вина. — Кривицкий, зачем ты приехал? — Ира крутила в руках бокал, делая вид, что разглядывает следы, которые красная жидкость оставляет на его стенках. Он не спешил отвечать. Он знал, что этим подарком снова заденет что-то в глубине души. Знал, что ей может быть больно и неприятно, что это снова и снова заставит их возвратиться к прошлому. Знал, но наплевал и на это. — Почему ты сегодня одна? — он задал ответный вопрос, хотя сам не любил этого. Павлова посмотрела на него с нескрываемым недовольством, но создавать конфликт в свой же день рождения желания не было. — Хорошо. Я выгнала его вскоре, как ты уехал. Остатки растоптанной гордости взяли верх. А он в ответ забрал у меня всё. Заведующей я так и не стала, к слову… Теперь я вообще никто. В Склифе больше не работаю — он хорошо постарался, чтобы меня подставили. Да и там только наше отделение знает правду, и то — частично. Для остальных я предательница, стерва и сволочь… — она неестественно, с досадой рассмеялась, — вот наш итог, Геннадий Ильич. — Я предупреждал, что он ублюдок, Ирина Алексеевна, предупреждал… Ему не было её жаль. Она так отчаянно всё время усугубляла ситуацию, сближаясь с Алениковым, что сама пришла к логическому её завершению. «За что боролись, на то и напоролись»… Однако… Он любил её все эти тридцать два года. А то и дольше… Но пропасть между ними, которую они сами же и выкопали, была слишком глубока… Казалось, и ему, и ей достаточно ошибок, попыток, шансов и потерь. — Зачем ты приехал, Кривицкий? Он снова не отвечал ей на этот вопрос… Она откинулась на спинку дивана, сложив руки на груди. Старалась не думать о том, что было, что происходит сейчас и зачем, что будет. Просто смотрела на него, пытаясь разгадать… Слово за слово, бокал за бокал, они нашли о чём поговорить, что спросить, что рассказать. И не заметили, как за окном прекратился ливень, как на продрогший город опустились сумерки…

***

От нечего делать Павлова листала каналы, пока не остановилась на чем-то музыкальном. — О, Ира, это же твоя любимая песня! Из телевизора доносилась мелодичная композиция, чем-то напоминающая вальс. — Ну… она уже лет тридцать как не любимая, но да… — Потанцуем? — Ты в своём уме? — Егорова, у тебя день рождения… — Нет, увольте, — она резко поднялась, хватая тарелки, чтобы унести их и как-то изобразить занятость. — Во-первых, тебя уже уволили, — Кривицкий пропустил нервный смешок, — а во-вторых, пойдем. Он тут же оказался рядом с ней, предлагая руку. Павлова наигранно изобразила капитуляцию и полное безразличие к дальнейшим действиям. Ей ничего не оставалось, кроме как вложить свою маленькую ладонь в его руку. — Холодная… — отозвался Гена. Он вывел спутницу по недовальсу на более свободное пространство и аккуратно прижал к себе. Рука его легла немного ниже, чем было положено. Она непривычно для себя смутилась, заволновалась, но стойко продолжила играть свою роль. Они медленно двигались в такт музыке, и Ира ощущала теплое дыхание где-то около своего лица. Вокруг становилось душно. Жарко. Она повернула голову в сторону, едва не уткнувшись в его плечо, и он невзначай сделал то же самое. Слишком близко. Непозволительно близко. Её холодные зеленые глаза скользнули вверх, случайно встретившись с его, и тут же взгляды их разошлись, как от яркого пламени. «Это ненормальная жизнь», — твердила она себе снова и снова, не понимаю, почему дрожит и переживает. Ира хотела отстраниться, но он задержал её руку в своей. Медленно поднес к губам и оставил легкий, но продолжительный поцелуй на холодных пальцах. — Я… я очень устала. — Понимаю, — Кривицкий спокойно отпустил её, — и уже ухожу. Она вернулась на диван. Когда он отвернулся и стал забирать со стола свои очки, телефон… Она прикрыла горящее лицо ледяной ладонью, не зная, что делать дальше. Когда Ира провожала его обратно в Израиль и полагала, что тогда видит, действительно, в последний раз… Тогда она так и не сказала ему, что любит… Любит все тридцать два года. А то и дольше… Так жить проще. Немного одиноко, немного несправедливо, немного больно, но проще. Потому что они слишком разные. Они слишком далеки. И до края близки… Он развернулся в сторону входной двери. Приходил поздравить — поздравил. Увидеть — увидел. Уходил и снова ненароком оставлял в этой квартире часть своего больного сердца… Холодная женская рука где-то из-за спины схватила его ладонь. — Останься… — еле слышный шепот с каким-то надрывом коснулся слуха. — Ира… Он повернулся. Давно стемнело, а они и не подумали включить верхний свет. Где-то сбоку догорали свечи, которые она зажгла еще до его нежданного визита. Этого хватило, чтобы он разглядел в полутьме её бледное лицо, дрожащие губы и блестящие солью глаза. Она по-прежнему держала его руку. Он притянул её к себе. Лица их оказались в миллиметре друг от друга, и они едва не столкнулись лбами. Она не поднимала глаз и смотрела куда-то в шею, а он не размыкал рук. — Зачем ты приехал, Гена? Он положил подбородок на её светлую макушку, вдыхая аромат знакомых духов с жасмином, и рассмеялся. — Знаешь, избавиться от сердечной боли не так уж и сложно, если её причина не в тебе… Продолжать он не стал. Сгреб её в охапку, поднял на руки и понес туда, где ещё утром она смотрела на купленный самой себе одинокий букет и знала, что сегодня никто не придет. Она и не заметила, как по пути снесла ногой его цветы, стоявшие на барной стойке. Сотня желтых тюльпанов вместе с водой разлетелась по гостиной. Им было не важно… Она сказала и не подумала — прилетел ли он на один день, на неделю или снова навсегда. Им было не важно…