Желаний нет

      Черный завиток волос невероятно забавно торчит возле уха, чуть касаясь хряща, и, наверно, будь у Мисурна хоть какие-то желания, он бы за него потянул, чтобы увидеть, как быстро прядь свернётся обратно. Но желаний нет. Давно нет. А потому голова человека, лежащая у него на бедре, в безопасности. Относительной, конечно, ведь в подземельях не встречается ничего по-настоящему безопасного: ни мест, ни существ. Ему ли об этом не знать…       Дыхание человека тихое и спокойное, тонкие морщинки, скопившиеся на лбу за последние пять дней непрерывной заботы о капитане, постепенно разгладились, и эльф как-то неожиданно осознал, насколько же молод его спутник. Пожалуй, подозрения появились ещё когда он увидел эльфийский облик, после встреченных грибов-подменышей, - слишком тонкое и хрупкое телосложение, характерное для подростков, только-только вступивших в пору зрелости. Человеку, наверное, чуть больше двадцати лет. Миг для эльфов и почти треть жизни для людей.       Тонкие пальцы всё же потянули за чёрную прядку, и волосы, мягко качнувшись, вновь сплелись тугим колечком. Человек чуть нахмурился и плотнее сжался клубочком, поёрзал головой на бедре и в конце концов уперся горячим лбом в живот эльфа, вызвав непроизвольную дрожь.       Мисурн помнил. Ведь ни памяти, ни эмоций демоны не забирали, а потому он помнил, ясно и отчётливо помнил, как голова козла погрузившись в живот выжирала из него желания, капала слюной и облизывалась, забираясь всё глубже, доставая до самых сокровенных мыслей, вытаскивая, выворачивая наизнанку и сжирая их с особым наслаждением. И ему бы сейчас закричать, ему бы оттолкнуть лохматую дурную голову человека, подобравшегося слишком близко, но… желания нет. Все ещё нет. Уже нет.       Тонкие пальцы перебирают волосы, пахнущие мылом и травами, пряди распрямляются и скручиваются обратно, падают на высокий лоб, покрытый испариной, на смуглое ухо с ровным и изящным краем. Для Мисурна перевоплощение обратно в эльфа прошло относительно легко, а вот человек дрожал и словно пытался согреться, прижимаясь всё ближе и ближе, почти забираясь на колени, почти сжимая в объятьях, почти заставляя вспомнить, что значит чувствовать себя… живым?       Ладонь скользит по смуглой шее, стирая проступившую испарину, короткие ногти проходятся по коже загривка оставляя едва заметные белые полосы. Желания отстраниться всё ещё нет. Уже нет? Сердце ускоряет свой ритм, желаний по-прежнему нет, но что-то, что-то порядком забытое, погребенное временем и пустотой точно есть. Оно несмело вьётся виноградной лозой где-то внутри, запускает прозрачные усики сквозь трещины и разломы души, где раньше роились мечты, и понемногу растёт. Хрупкое и ломкое, не чувство, но ощущение.       Человек чуть стонет и притягивается ближе, почти укладывается сверху на полусидящего эльфа, сжимает рёбра, забираясь руками под рубашку и касаясь обнажённой кожи, дышит в приоткрывшийся вырез туники. И всего этого становится как-то слишком много для Мисурна, в горле пересыхает, а пальцы начинают подрагивать. Но желания отстраниться нет. Всё ещё нет? Уже нет?       Одна узкая ладонь ложится на спину, закрытую льняной рубашкой, сквозь которую проступают упругие мускулы, вторая – на голову, зарываясь пальцами в чёрные кудри, прижимая чуть ближе. И в груди почему-то становится жарко, почти как перед сном, когда человек мягко и уверенно разминает ему ноги в попытках убаюкать. Горячие искры точно так же вспыхивают и гаснут где-то глубоко внутри и от этого становится сладко и спокойно. Но спать не хочется. Ничего не хочется. Это определённо не желание, это… обмен. Да, обмен. Человек жмётся к нему в поисках тепла, но за всё нужно платить, а потому Мисурн просто возьмёт взамен это, чем бы оно ни было. И подспудное ощущение неправильности, покалывающее где-то внутри успокаивается, сделка есть сделка.       Эльф убирает из-под спины полупустой рюкзак и окончательно ложится на тонкое одеяло, расстеленное прямо на каменном полу, подтягивая человека выше, чтобы голова удобно легла на плечо, а ноги уютно переплелись. Да, теперь правильно.       Мисурн не очень хорош в определении норм поведения, поскольку последние сорок лет его личное пространство значительно уменьшилось, чтобы позволить канарейкам заботиться о его нуждах, но сейчас зарывшись носом в волосы человека,- нет, Кабру, - он смутно ощущает умиротворение, ощущает рост призрачных усиков виноградной лозы. Это не продлится долго, через пару часов придётся вставать и собирать лагерь, чтобы найти выход или того человека, которому Кабру хочет рассказать его историю, в любом случае придется отстраняться, но желания для этого нет.       Мисурн ещё не очень понимает, хорошо это или плохо, что в его жизни появилось это, но оно в любом случае лучше пустоты. Что угодно лучше пустоты. А Кабру, с его широкими ладонями, синими глазами, смуглой, несмотря на тьму подземелья, кожей и черными кудрями – лучше чего угодно. И пока есть время тонкие пальцы скользят по льняной рубашке рисуя причудливые линии, напоминающие усики лозы, перебирают волосы, пахнущие мылом и травами, прижимают ближе. Пока есть время Мисурн слушает спокойное дыхание человека, щекочущее шею, ощущает вес его тела и пытается понять, как отпустить его спустя всего пару дней.       Ведь желания для этого нет. Больше нет.