Исключение

Каз опускает глаза и тяжело сглатывает, когда Инеж берёт его руку в свои ладони. Он глядит на её тонкие пальцы, ощущая их ловкость и силу. Какое обманчивое изящество! Что бы ни говорила Инеж, иногда Казу кажется, что ей было суждено стать его правой рукой в Кеттердаме. Разумеется, при других обстоятельствах. Она не должна была терпеть издевательства. Ему не стоит бояться прикосновений. Особенно её прикосновений. Однако вселенная сочла такой расклад неприемлемым и решила над ними подшутить. Очень зло подшутить. Казу еле удаётся сдержать порыв отдёрнуть руку, когда кончики пальцев Инеж цепляются за край его чёрной перчатки. Она хочет стянуть с него эту броню. Хочет коснуться его. Настоящего. Каз стискивает зубы, стараясь унять нервную дрожь в руке. Лишь бы не отдёрнуть. Не спугнуть. Не разрушить момент. Ещё одного шанса не будет. Инеж чётко выразила свою позицию. — Я буду с тобой, если ты скинешь броню, Каз Бреккер. Или не буду вовсе. Перчатка скользит по руке в сторону пальцев, и у Каза от напряжения сводит челюсти. Он крепко зажмуривается, упирается тростью в пол и всё же позволяет Инеж закончить начатое. Судорожный вздох срывается с губ прежде, чем Каз успевает хоть сколько-нибудь осознать своё состояние. Вид собственной голой кожи приводит его в трепет, а едва ощутимый воздушный поток, проникающий в комнату через приоткрытую форточку и омывающий его руку, — в ужас. В этом нет ничего такого, чего можно было бы бояться, и тем не менее стоит Казу на миг смежить веки, как всё тело начинает покалывать, будто бы он снова погружается в ледяное море, используя в качестве опоры холодный, скользкий труп старшего брата. Его мутит от отвращения, истощения и трупного смрада, но, кроме раздутых от воды и обезображенных болезнью мёртвых тел, на Барже Жнеца нет ничего, что помогло бы ему добраться до берега, и, осознавая это, девятилетний мальчик заходится в крике — немом из-за холода, сковавшего связки, а значит, совершенно бесполезном, не приносящем даже облегчения. Борьба за выживание была безжалостной, и, преждевременно повзрослев, Каз провернул много грязных дел, чтобы заработать себе ужасающую репутацию, какая только и может обеспечить безопасность в Кеттердаме. Впрочем, научившись внушать страх, он, как видно, так и не научился справляться с тем, что страшит его самого. Инеж вскидывает голову, следя за его реакцией. Обычно Каз избегает встречаться с ней взглядом: к тому, что люди боятся его, презирают или жаждут убить, он уже давным-давно привык, а вот чуткость и сочувствие неизменно повергают его в ступор. Рука Инеж, резко взметнувшаяся вверх, замирает над его раскрытой ладонью, и панический спазм сдавливает ему горло. Проклиная себя на чём свет стоит, Каз всеми усилиями пытается взять свои чувства обратно под контроль, однако мысли разбегаются, сбиваются, путаются и возвращаются к Инеж. «Когда же закончится эта пытка?» — мысленно вопрошает Каз. Точно отвечая на этот вопрос (чёрт подери, она читает его как открытую книгу), Инеж медленно опускает руку. Каз неотрывно следит за её движениями, какой-то частью сознания отмечая их грациозность и плавность. Инеж будто бы никогда и не уходила со сцены. Она с малых лет настолько привыкла парить над землёй, что даже законы природы отступают перед её мастерством. — Ты боишься меня? — спрашивает Инеж, нарушая затянувшееся молчание. Как бы тихо ни звучал её голос, Каз без труда распознаёт в нём нотки обиды, и это вынуждает его поднять-таки голову и встретиться с ней взглядом. Первый ответ, который приходит ему на ум, — нет. Как он может бояться её? Сколько раз она доказывала ему свою преданность — не сосчитать. Он без колебаний мог повернуться к ней спиной. О каком страхе может идти речь? И всё же он был. Осознание собственной готовности полностью довериться Инеж должно вселять в Каза спокойствие, правда, вместо этого вызывает у него тревогу: повернуться к кому-то спиной — значит признать свою уязвимость. Каз тянет с ответом. Инеж поднимает вторую руку, и у него вновь перехватывает дыхание. Напрягаясь всем телом, он собирает всю волю в кулак и заставляет себя застыть на месте. Инеж поджимает губы, видя его явные усилия, и аккуратно, избегая всяческого непосредственного физического контакта, кладёт ему на ладонь перчатку. — Так не пойдёт, — говорит она, качая головой, и разворачивается с очевидным намерением уйти. Что-то внутри Каза обрывается: должно быть, нервные струны. Он подаётся вперёд, ещё толком не зная, что сказать, но отчаянно желая лишь одного — удержать её. Комната перед глазами плывёт, пол уходит у него из-под ног, и он просыпается.