Ничей

      Солнце жжется больно, до красных укусов на бледной коже. Цукишима ищет глазами Ячи, у которой наверняка должна быть наготове лишняя бутылка с водой, и благодарно кивает, как только ему в руку суют мокрую, но приятно-прохладную бутылку.       Сил хватает только на кивок — язык никак не хочет шевелиться.        — Пожалуйста! — пищит Ячи в ответ, низко-низко наклоняя голову. Цукишима знает, что лицо у нее залито алым до самых корней светлых волос. И это вовсе не из-за жары.       Все его мучения должны закончиться через два дня. Еще два дня изнуряющих тренировок, два дня бесконечных проигрышей. И два вечера, когда чужие семпаи, выстрелив лукавым взглядом, снова не дадут сбежать, мастерски подловив в последнюю секунду.       Цукишиме хочется назад, в город, к какой-никакой цивилизации, вентилятору под боком и хоть самому ничтожному, но все равно отдыху от волейбола, который все затягивает, затягивает, затягивает, вихрем унося в бездонную черную дыру. До сбившегося дыхания, боли в груди, усталых ног и стертых подушечек пальцев на руках. Цукишиме хочется в город — пока еще не поздно. Пока он не прослыл отчаянным безумцем. Пока не привязался и не влюбился — как в младшей школе, когда брат показывал с площадки свою викторию на пальцах, и губы сами собой растягивались в улыбке.       Цукишиме хочется в город — до того самого момента, пока не сталкивается на выходе из спортзала с Ямагучи. Пока не падает взгляд на смятый букет ромашек, бережно сжимаемый в ладони.       Ямагучи от неожиданности чуть было не клюет носом в широкую грудь Цукишимы, отстраняется и, бормоча невнятные извинения, осторожно прикрывает цветы другой ладонью. Да, они самые. Ромашки. Дикие и невинные, с нежными белыми лепестками. Такие, которые не найдешь в городе на заросшей обочине шоссе. Такие, которые выбиваются на солнце только в детских лагерях — в компании нестерпимо-желтых одуванчиков и сорной травы.       «Тебе идет».       Дикие и невинные. Совсем как сам Ямагучи.       Уверенность и хладнокровие дают трещину. Солнце греет голову, припекает, грозя возможным ударом. По шее тонкой струйкой скользит пот. Если с волейболом еще и можно поставить дистанцию, то здесь миссия бессовестно провалена. Сложно пытаться не влюбляться, если ты уже — глубоко и надолго. И тоже, как ни странно, с чертовой младшей школы, на которой точно свет клином сошелся.       У Ямагучи худые острые плечи, смуглые, но все равно чуть обгоревшие, выжженные солнцем. И это еще заметнее теперь, когда он с закатанными рукавами футболки торчит тут совсем рядом, в такой невыносимой близости, что чувствуется и солоноватый запах пота, и мягкий, тягучий — пресловутых ромашек, с которых вот-вот посыплются белые лепестки.       Цукишима очень хорошо помнит, что говорил когда-то, будто дарить цветы — та еще глупость. Отстойная штука, не имеющая смысла. Все равно сорванными-срезанными простоят недолго. А Ямагучи… Черт, Ямагучи! Слишком внимательный, чтобы забыть эти неосторожно брошенные едкие слова.       «Знаешь, я даже был бы не против, если бы ты дарил мне цветы». Определенно он был не против. Хоть это и глупо, слащаво и совершенно бессмысленно.       Ямагучи неловко краснеет. Тоже не от жары — это ясно любому идиоту.        — Помнешь же цветы, — цыкает Цукишима.        — Прости…        — Ну и кто та, кому сегодня так повезет? — спрашивает Цукишима. Самым бесцветным, самым пустым голосом. Его определенно не волнуют нежности и розовые сопли. Не должны волновать. Сделаем вид, что ему и правда все равно. Но кто-то невидимый безжалостно зажимает сердце точно в тисках, и от этого Цукишиме совсем не сладко.       В лагере много симпатичных девчонок, приехавших с другими командами.       «Симпатичных» — это не потому что Цукишима считает их такими. Просто потому что… Потому что хоть одна из них точно должна быть во вкусе Ямагучи.        — О чем ты, Цукки? — он обеспокоенно вскидывает голову. Глаза встревоженно бегают по его лицу.        — А то ты не знаешь?       «Будь ты посмелее. Не беси уже».       Ямагучи расправляет согнувшиеся стебли цветов.        — Ничего такого, — он снова краснеет и выдавливает из себя несчастную улыбку — Цукишима как всегда сумел загнать в угол. — Просто цветы понравились.       Дикие и невинные. Ямагучи просто обязан был любить эти дурацкие ромашки.       «Будь посмелее», — думает Цукишима и ловит вдруг себя на том, что не особо понятно, кому это адресовано. Сам-то хорош?       Цукишиме очень, очень, очень хочется сжать покрепче тонкое смуглое запястье — так, чтобы с потревоженных ромашек полетели лепестки. Делиться вообще-то ни с кем не хочется.        — Я только что видел Ячи-сан, — сообщает Цукишима и приподнимает немного уголок рта в полуусмешке. «Зачем?» — спрашивает он у себя. Боже, ты такой идиот.       Ямагучи яростно мотает головой. На шее на пару секунд проблескивает капелька пота и затем исчезает за воротником футболки.        — Нет, Цукки, — решительно говорит Ямагучи (решимости у него хватает, правда, только на то, чтобы держаться от девочек как можно дальше). — Это будет слишком неловко.       А не слишком неловко то, что они, будто парочка влюбленных идиотов, торчат на пороге спортзала, откровенно не зная, куда деть чертовы цветы? Ямагучи вздыхает.        — Найти бы банку. Или хотя бы стакан.        — Попроси у менеджеров, — говорит Цукишима. Это даже уже без какой-то там задней мысли, но Ямагучи все равно вспыхивает и пронзает укоризненным взглядом. Может быть, в жару намного сложнее общаться с девушками. Особенно если от тебя разит потом после тяжелого матча. А еще если у тебя рост в метр восемьдесят и полное неумение смотреть в глаза при первом разговоре. Насчет последнего Цукишима уверен как никогда — испытал на себе, в конце концов.       Для помятых ромашек Ямагучи все-таки находится пустующий графин с отломанной ручкой. Солнце бьет по прозрачным бокам графина. Ромашки, впитывая влагу, благодарно наклоняют головки. Ничейные.       Ямагучи с чувством выполненного долга поворачивается к Цукишиме, вытирая мокрую шею полотенцем. Светлые карие глаза смущенно косятся в сторону. Цукишима сглатывает. В горле чудовищно сухо.       Ямагучи такой же — дикий и невинный. «Ничей», — думает Цукишима, и от этого на душе как-то гадко.