Возлюби ближнего своего

На семинарном занятии по аскетике царила приятная и дружелюбная атмосфера. Светлое помещение наполняли солнечные лучи, то и дело заглядывающие в золотисто-карие глаза преподавателя, делая их ещё более янтарными и ещё более добродушными. Темой обсуждения был вопрос о том, что привело нас сюда — в духовную семинарию. Студенты делились своими историями — и одна была интересней другой. Кто-то впервые за всю жизнь посетил храм — и почувствовал, как на него сошла благодать. У кого-то случилось горе в семье — и он искал утешения. Кто-то видел Бога во сне — и последовал его наставлениям. Кто-то боролся с болезнью — и искал здесь спасения. Когда дошла очередь до меня, я растерялся. Что говорить? Какая у меня история? Самая обычная и скучная. — Я просто родился в семье верующих… Мы всегда ходили в костёл… Я привык. Привык что? Видеть кресты, иконы и статуи? Молиться? Или просто привык быть послушным и правильным? Привык, когда всё решается за меня и мне не надо ни о чём беспокоиться. Привык не брать ответственность за свою жизнь, ведь она в руках Господа. Привык прятаться. От соблазнов и от жизни. Нет необходимости бояться совершить ошибку, если не делаешь ничего. А я столько всего боялся… — Чимин, что ты такое смотришь? Телевизор только для новостей — всё остальное от дьявола! — Чимин, почему ты в пастели? Я не видела, чтобы ты помолился. Не хнычь — молись сейчас же! — Чимин, ты что, съел кусок пирога, не поблагодарив Господа? Он покарает тебя! — Чимин, откуда у тебя это игрушка? Нашёл — то же самое что украл. Я что, вырастила грешника?! — Чимин, даже не вздумай общаться с тем мальчиком, у него вечно ободраны коленки — научит тебя плохому, и Бог отвернётся от тебя! Родители как фанатики растили меня чётко по библии. Стоило мне хотя бы высказаться не тем тоном, как подобает — и мне предстояло ночь молиться стоя на коленях. В детстве я не понимал зачем Богу мои страдания, почему он, такой всепрощающий и милосердный, требует искупления вины таким образом. А с возрастом я перестал задумываться и научился быть таким как надо, чтобы не пришлось вымаливать прощение. А потому меня пугал буквально весь мир — он был полон того, что можно назвать неправильным: сомнительных развлечений и сомнительных людей. И что может быть лучшим убежищем, как ни духовная семинария? Конечно, это было не то, о чём я стал бы говорить. Это было даже не то, о чём стоило бы думать. — Продолжать и даже укреплять семейные традиции — это похвально, — ответил мне преподаватель и переключил своё внимание на следующего студента. «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» — белела надпись, выведенная аккуратным почерком на коричневой доске. На перерыве между парами я бродил по коридорам. Я, конечно же, никого не искал. Но увидев Юнги, всё равно замер. Он стоял одиноко в самом углу и читал конспект. Было непривычно видеть его таким сосредоточенным и задумчивым. То и дело он водил пальцем по строкам, словно выделяя для себя особо важные аспекты, которые точно необходимо запомнить, и морщил лоб, как будто написанное вызывало у него недовольство. Я осторожно приблизился, но юноша будто и вовсе меня не замечал. Я приблизился ещё — ноль внимания. Тогда я встал буквально перед ним, так, что смог даже заглянуть в конспект. На пустых разлинованных страницах лежал мобильный телефон с открытой перепиской на экране. Я так и задохнулся от возмущения. — Брат Юнги! Это непозволительно! — воскликнул я громким шёпотом, а тот даже не дёрнулся — значит всё же видел меня и нарочно игнорировал. — Телефоны запрещены, ты не знал? — Хм, что за писк, — он демонстративно осмотрелся по сторонам и снова уткнулся в телефон, набирая новое сообщение. — Ты нарушаешь правила! Так нельзя! — Ну что за назойливая муха, — отмахнулся от меня, едва не ударив по носу. — Не делай вид, что меня нет, это обидно вообще-то. Он резко поднял взгляд, встретившись с моим. Я потерянно смотрел в его чёрные как сама бездна глаза. Там даже не было звёзд — лишь чёрная дыра, желающая поглотить. И я — желающий ей отдаться. — Ты же сам сказал, чтобы я больше с тобой не говорил. Я быстро-быстро проморгался и отступил на шаг назад. — Да, сказал. Но раз я говорю с тобой — говори и ты. — Ох уж эти непостоянные подростки, — Юнги закатил глаза и цокнул языком. — Я не такой. — А какой? — Хороший. — Ого, даже так? — на его лице заиграла привычная ухмылка. — Да. Уж точно лучше, чем тот, с кем ты переписываешься. — Какое самоуверенное заявление. Бог любит скромность, забыл? — Да, но… — я растерялся, понимая, что выразился некорректно, и не зная, как это теперь исправить. Я ведь действительно был абсолютно уверен в том, что я хороший человек и что это вполне объективное мнение, а не чувство собственной важности. Я не сделал ничего плохого. Да и что мог, живя по законам божьим? С кем бы он ни общался… Он точно не был и в половину таким же правильным как я. — Неважно. Если продолжишь переписываться, сдам тебя ректору, — резко выдал я. — Мы не в таких отношениях, чтобы ты мне запрещал. — Я лишь говорю о правилах семинарии, не более. — Ври да не завирайся — слышал такую поговорку? Для тебя придумали. — Брат Юнги! — Да, брат Чимин? На напряжённых скулах гуляли желваки и нервно раздувались ноздри, а Юнги моя злость лишь забавила. — Я… Ты… — Мы? — Нет никаких нас, — буркнул я и, чувствуя, как раскраснелось лицо, развернулся, чтобы уйти. — Жаль, — бросил он небрежно, как будто вовсе не подозревая, что это слово будет не давать мне покоя ещё долгие часы и ночи. «Змей» — пронеслось сердито в моей голове, а память тут же услужливо подкинула картины с его татуировкой на внутренней части бедра и моим пальцем, скользящим за ней вверх. Чувствуя, что краска добралась уже и до шеи с ушами, я поспешил ретироваться. На следующий день после пар я отправился на поиски Юнги. Специально. Целенаправленно. Мне было стыдно за свои слова, и я хотел ещё раз пояснить, объяснить и доказать, что мне абсолютно всё равно, с кем он переписывается. Единственное, что меня волнует — нарушение правил. Это конечно лишь публичная версия, на самом деле этот неизвестный по ту сторону экрана меня злил. Совсем немного, но всё же ощутимо. И было любопытно, кто он такой, что Юнги ради него нарушает правила… Поиски не давали никаких результатов, и когда я уже совсем отчаялся, услышал вдруг звон стекла за одной из хозяйственных построек. Молясь, чтобы это был не бешеный пёс, я заглянул за угол и к своему облегчению обнаружил Юнги. Он сидел на земле между стеной и забором, поджав к груди ноги. Перепачканная пылью и песком ряса вся смялась на уровне пояса, верхние пуговицы были расстёгнуты и ворот был сбит в бок, как будто Юнги его оттягивал, как тянут обычно душащий галстук. Рядом стояла пустая бутылка, а в руках он держал наполовину полную. И нет — это была не вода. — Брат Юнги?.. — О, монашка наша пришла, привет, — он протянул мне бутылку: — Будешь? — Нет, конечно. И тебе тоже хватит, — я сжал пальцы вокруг стеклянного горлышка и попытался выхватить бутылку, но Юнги сильно дёрнул на себя — и я полетел следом. Упав на колени, одной рукой я упёрся ему в плечо, а второй в бедро. Его тонкие ключицы, виднеющиеся в образовавшемся вырезе, оказались у меня прямо перед лицом. Я медленно дышал, боясь пошевелиться… и наблюдал как от моего дыхания по его бледной коже расходятся мурашки. Одна стая… Вторая… — Или продолжай, или вставай. Я поспешил отстраниться, но не встал, оставшись сидеть на коленях рядом с ним. Юнги выглядел раздосадованным. Он не был похож на человека, пьющего для веселья. На его лице и тени радости не было — лишь раздражение и какая-то всепоглощающая грусть. А потому мне было совсем не понятно, в чём смысл алкоголя, если удовольствия от него никакого. — Зачем ты пьёшь? — Не зачем, а почему. — Почему? — Надоело быть здесь. В этом эпицентре лжи и лицемерия, — его речь была медленной, тихой и шипящей, словно способной укусить. — Здесь нет ни грамма правды. Одни лгут — другие соглашаются верить. Всё построено на обмане. Какой-то дешёвый театр. Цирк. Все вокруг только и делают, что притворяются святошами, — и столько презрения в голосе, что я невольно сглотнул, чувствуя угрозу — не зря. — Противно от этого, — продолжал он. — Настолько противно, что впору удавиться. — О чём ты? — О чём я? — его взгляд прошёлся по мне — и был он тяжелее товарного поезда. — И это спрашиваешь ты? Ты такой же. Ты такой же, как они все. Я думал, ты другой. Думал, что нашёл здесь хотя бы одного настоящего. Того, кто сможет понять меня, — он скривил губы и сказал тоном, не оставляющим никакой надежды: — Но я ошибался. Ты такая же подделка, как и все. Я даже не заметил в какой именно момент по моим щекам покатились слёзы. Крупные капли срывались с подбородка и падали на руки, до боли сжимающие ноги, впиваясь ногтями в собственную плоть. — Ещё смеешь плакать? Как будто я неправ. Лицемер. Мне противны такие люди. Мне противен ты. Перед глазами были лишь слёзы, и я шёл наугад, спотыкаясь и едва не падая. В голове громогласно повторялось «подделка», «лицемер», «противен». Хотелось буквально разбить себе череп и достать эти слова оттуда. Выбросить, сжечь, забыть. Это не я. Это не обо мне. Я этого не слышал. — Чимин, — тёплая рука коснулась моего плеча, когда я сидел у стены храма, уткнувшись лицом в сложенные на коленях руки — это был молодой пастор. — Он обозвал меня лицемером, — я поднял голову, и по моим щекам вновь побежали слёзы. — Почему? — он уже даже не спрашивал, о ком речь. — Я не знаю… — Ты был с ним честен? Я молчал. — Это ведь простой вопрос, просто скажи, был ли ты честен с ним? Я продолжал молчать. — Если нет, разве вправе ты обижаться на него?