Часть 1
2 мая 2021 г., 23:15
— Позавтракать не забудь! — розовое зарево мелькает в дверях и — исчезает с громким хлопком. Мужчина зевает, вновь переключаясь на жмурящегося от удовольствия Паккуна — тот с обещающей все богатства мира мордашкой подставляет сухой и теплой ладони свою вихрастую макушку, умилительно хырча.
— Ну что, мы с тобой опять одни? Бедные, оставленные на произвол судьбы…
— Ой, Хатаке, не драматизируй, — нинкен морщится, уворачиваясь от новой порции ласки. Какаши заметно дуется, убирая руку в карман: больно надо! Между прочим, он ради этого комка неглаженой шерсти старался.
— А чего она снова меня бросает, а?
— Потому что у нее работа, придурок, — закатывает глаза пес, окончательно рассвирепев. Впрочем, Какаши нарочно не замечает злого как собака Паккуна, предпочитая тяжело и горестно вздыхать.
— У меня тоже работа, но я ведь взял отпуск, а она нет! — Какаши и сам понимает, что выглядит сейчас как самый настоящий ребенок — вон, слюнявчик нацепить, и готово, — но ничего не может с собой поделать.
И правда, чего она?.. Обидно вообще-то!
Сакура как всегда отличилась: выперла на работу в шесть утра. А разбудить его еще раньше нельзя было? Давайте тогда всю ночь не спать — он найдет, чем заняться. Нет же!
И вот теперь сиди с этим Паккуном, гладь его. Больше ничего и не остаётся: холодильник полон — даже в магазин незачем идти, квартира блестит от чистоты и его, Какаши, старательности, а вечно не успевающий Шикамару, как назло, нисколько ему не звонит. Работник месяца, блин…
— Хатаке! — Паккун скачет по всему дивану, силясь его растормошить, но Какаши не поддаётся: раз хандрить, так по полной. — Харе уже! Твоя Харуно никуда от тебя не денется, когда-нибудь да соберетесь на море…
— «Когда-нибудь»! — не удержавшись, передразнивает он разом приободрившегося пса. Паккуну мало чего от жизни надо: предварительные ласки и еда по расписанию. А его, Какаши, кто накормит? Кто приласкает, а?
— Ты о чем думаешь, извращенец этакий?! — Паккун лапой давит ему на горло, отчего Какаши не только думать, но и дышать теперь не в состоянии.
— Сам ты извращенец, хопуга! Кто стащил труселя Сакуры, пока нас дома не было? Думал, я не узнаю?!
Нинкен аж весь сжимается, но — Какаши уверен — ничуть не раскаивается в своих страшных грехах. Поду-умаешь! Украл колбасу на прошлой неделе — значит, можно и остальное. А Сакура его ни за что не накажет. Добрая душа.
Зато Какаши — очень даже. Выпорет ремнем, чтоб неповадно было! Он уже намеревается исполнить мысленную угрозу, когда Паккун примиряюще поднимает лапки в знакомом — его, Какаши, авторства! — жесте. Фырчит, но идет-таки на компромисс:
— Слушай, ты! Я не рассказываю Сакуре о твоих частых походах в туалет якобы покакать, а ты молчишь про труселя! И вообще, не труселя, а женские трусики…
Какаши скрипит зубами от плохо сдерживаемой ярости. Нет, вы посмотрите на этого дипломата! Хитрожопый, наглый, обжорливый засранец!
— Ладно, мир, — они, словно заговорщики, скрепляют соглашение рукопожатием. Мягкая подушечка Паккуна против тонких и очаровательно длинных пальцев Хатаке.
Сакуре бы понравилось…
Чтобы не возобновлять ссору, они принялись лопать принесенные Мебуки-сан пирожные. Собакам сладкое особо нельзя, но Паккун в этом деле счастливое обожравшееся исключение. Что ж, Харуно точно ничего уже не достанется — Какаши аж потирает ладошки, мстительно хихикая. А вот надо было оставаться вместе с ними! Вместе с ним — Паккун и с едой нормально ладит.
Мать Сакуры не одобряла это их сожительство, обвиняя его, Какаши, в не самых приличных намерениях. А он не спешил разочаровывать Мебуки-сан в её устоявшихся мечтах, зная истинное положение вещей.
Сакура сама приперлась к нему с чемоданом затолканной кое-как одежды (даже не удосужилась упаковать нормально!), огорошив Какаши, валяющегося в одеяле и не понимающего, как оттуда выпутаться, прекрасной новостью о новом уровне их отношений.
Он, конечно, был благодарен Харуно за её весьма информативное и исчерпывающее объяснение, но особого восторга не выказал. Если сказать точнее, Какаши так и ходил три дня подряд с охреневающим от неожиданного поворота судьбы лицом.
Потом, естественно, всё выяснилось: Сакура, как оказалось, в который раз повздорила с матерью, податься было некуда, вот она и заявилась на порог его холостяцкого жилища с целью переночевать.
Ну, если переночевать шестьдесят два раза — это то, чего она добивалась, то да, у Харуно получилось его удивить. Только вот, несмотря на «новый уровень отношений», Какаши находился в состоянии управляемого хаоса. Кем они были друг другу? Сожителями? Друзьями? Любовниками? А может, и вовсе незнакомцами, которые вдруг решили поиграть в семью?
Мебуки-сан каждый раз неодобрительно на них поглядывала, стоило пригласить её в дом. В его, Какаши, дом. Да что там Мебуки — вся Коноха: он то и дело срывался на каком-нибудь шиноби, за глаза называющем Сакуру содержанкой.
Какаши не понимал, как себя вести. Никто не учил его, как надо общаться с девушками, и особенно — с такими, как Харуно Сакура. На людях она называла его «сенсеем» и «Хокаге-самой», но вечером… о, порой он жил только ради этих вечеров.
Он не знал, делать ему предложение или стоит все-таки с этим повременить. В конце концов, Сакура только недавно рассталась с Учихой Саске — вернее, она просто наконец отпустила сотканный ею самой образ, предпочтя мечтам жестокую, но такую красочную реальность.
Саске казался серым рядом с такой, как она.
— Ты себе там хоть пальцы не откуси, — Паккун выводит его из состояния турбулентности, и Какаши с улыбкой понимает, что замечтался как раз он — в прострации чуть не лишил себя столь важной части своего прекрасного тела. Частей?..
— Сколько уже прошло? — он нетерпеливо ёрзает на месте, избавляясь от последнего лакомства и облизывая липкие подушечки пальцев. Не такие мягкие, как у того же Паккуна, но Какаши знает — Сакура бы оценила.
— Десять, — хмуро комментирует пес, лениво запрыгивая на подоконник и располагая свою пузень на весеннем солнышке. Кому-кому, а ему нужен послеобеденный сон. Желательно — без нервного голоса Хатаке, который уже весь извелся, настолько хочет посидеть со своей грелкой-Сакурой в обнимочку.
— Часов? — Какаши как никогда скрывает свою заинтересованность, но Паккун с ним и через огонь, и через воду, и через страницы Ичи-Ичи проходил — от его наметанного взгляда ничего не ускользнет.
— Минут, Хатаке, мину-у-ут! — он намеренно тянет гласные, зная, насколько Какаши это раздражает. Хатаке пинает тапком журнальный столик, переворачивая его вверх тормашками и громко ругаясь. Такой безобидный, однако.
Паккун уже хочет возмутиться, затявкать, мол, что тут происходит, все крошки, оставшиеся от пирожных, теперь на полу, но Хатаке вдруг лучезарно и восторженно улыбается, являя миру свою добродушную и обаятельную сторону.
— Теперь и занятие есть — убираться, пока этой пчеле не захочется на обед.
Нет, все-таки Паккун погорячился: улыбка Хатаке больше напоминает оскал.
***
Сакура не знает, какой уже круг наматывает по кабинету. Зря она выглянула в окно: хотела, называется, проветрить помещение, а получила… удар под дых! Хатаке Какаши собственной персоной. Ошивался, понимаете ли, около Госпиталя с чарующей лыбой, которой светил всем кому не лень: и парочкам, косящимся на этого дурака старого, как на восьмое чудо света, и… незамужним девушкам. Знал, зараза, что это самый действенный метод в борьбе с её, Сакурой, работоспособностью. Плюнув на всё и на ходу снимая перчатки, Сакура грозной кучей двинулась к выходу. Именно кучей, а не тучей, потому что тучи хмурые, а не убивающие, наподобие молний, одним только взглядом. — Ты чего сюда приперся? Дома жди, — шипит прямо в невинные хлопающие глазки, раздраженная и заведенная донельзя. Околачивается тут, а заскучавшие пациенты пялятся на него из раскрытых настежь окошек. Простужаются. Непорядок. Не успела она отвести этого дуралея в сторонку, как вокруг них уже образовалась толпень. Правда, на безопасном, предельно допустимом расстоянии: никому не хочется получить коронный удар ученицы Пятой промеж глаз. А Какаши только это и надо: смотрит на нее коварно, хитро щурясь и потягиваясь довольно, словно его ни капельки не колышет происходящее в десяти метрах от них безумие. Да Хатаке и сам безумный, раз притащил свою тушу сюда. Явно на поминки — лучшего объяснения его мотивам Сакура не могла придумать. — Ты, когда злишься, такой хорошенькой становишься, — улыбается, зная, что она ему ничего не сделает: все-таки в одном доме живут. Но это обстоятельство — не повод переходить всякие границы. А Хатаке их перешел… — Книжек перечитал? — подцепляет его на крючок, окидывая насмешливым взглядом. Широкие плечи, скрытые за джонинским жилетом, радуют глаз. Только для нее. Так ведь? — Мои подкаты никогда на тебе не работают, — Какаши разводит руками, констатируя давно известный факт. Ставший известным, когда он попробовал к ней приставать после просмотра очередного семейного порно. «Это даже в твоих мыслях плохо звучит», — изображает недотрогу Внутренняя. Сакура цыкает: не встревай, мол. — Зато ты нисколечки не смущаешься, когда я тебя целую, — недовольно поджимает она губы. — А ты хочешь?.. Хатаке удивительно прост в своих мыслях и уж тем более — в действиях: когда Сакура неверяще кивает, он с радостью грабастает её за талию, сминая врачебный халат, и целует, целует протяжно и жарко, забывая о стоящих с открытыми ртами людях. Подумать только, в разгар рабочего дня!.. Какаши добросовестно исполняет свое обещание: осторожно обводя языком краснеющую верхнюю губу, он и сам краснеет, стеснительно отводя затуманенный страстью взгляд. Его желание плохо вяжется с показываемым смущением, но Сакура смиряется, перехватывая инициативу, требовательно вылизывая разгоряченный влажный рот мужчины, аккуратно-игриво поддевая уздечку кончиком своего распоясавшегося язычка. И вот тут Какаши наконец сдается взаправду, неловко сжимая ткань на её груди и заливаясь стыдливым румянцем. Серьезно, Хатаке? Сакура упивается неподдельным замешательством на его вечно серьезном лице. Правда, эта растерянность быстро сменяется досадой и неистовым желанием её переиграть. — Сразись со мной, о дева! — мужчина театрально сгибается в шутливом поклоне, приглашая на «ринг». Хочет реабилитироваться? Сакура фыркает: знает она эти «дружеские» драки! Одними синяками Хатаке точно не отделается. Но его хитрющие глаза так и сверкают, так и сверкают, словно насмехаясь над её нерешительностью (а ведь недавно он сам…), и Сакура, мстительно сжав кулаки, с яростным воодушевлением таки бросается в ожидаемую им атаку: — Учти, сам будешь умолять меня о пощаде! Да, она не намерена сдаваться. Хатаке сильнее нее, но она знает его слабые места. О, Харуно заставит этого предельно рассудительного, здравомыслящего мужчину прыгать на одной ноге от боли в паховой области… Площадка нашлась сразу — недалеко от больницы был тренировочный полигон. Хатаке держался аж двадцать минут. Вроде, казалось бы, старик стариком, а форму держит! Сакуре даже завидно стало. На мгновение. — Ты отражать мои атаки собираешься или только уворачиваться будешь? — да он еще и насмехается! Сакура сжимает челюсть, чтобы не ругнуться нечаянно красным словцом — тогда точно достанется. По губам. Правило у них всегда было лишь одно — делай что хочешь, но только не подсечку. Подсечка — подло, подсечка — нехорошо. Сакура запомнила это и старалась не применять. Себе дороже. — А я смотрю, кто-то прямо осмелел! — она знала, что преимущество сейчас на её стороне. По крайней мере, у Какаши явная одышка — намахался кулаками, бедненький. Сакура его обязательно бы утешила, только вот незадача — у них спарринг, а Какаши поддаваться не намерен. Видите ли, ему плевать, девушка перед ним или шиноби с тридцатилетним опытом владения смертельными техниками. Сакура, если честно, и сама не хотела, чтобы он видел в ней только женщину. Она всю свою сознательную жизнь стремилась быть с ним «на равных» — и, можно сказать, добилась своего. По крайней мере, Какаши сейчас дрался с ней всерьез и очень упорно, отчего у Сакуры аж слезы на глаза наворачивались — правда, она списывала свою реакцию на раздраженную из-за ветра слизистую. — Говорят, по навыкам рукопашного боя можно понять, каков человек в постели, — да Хатаке издевается! Сакура тут же теряет концентрацию, отвлекаясь на его обольстительную улыбку и многообещающие искры в потемневших глазах. Хатаке Какаши такой красивый на развевающем его одежду ветру. Сакуре кажется, что потоки воздуха сносят все мысли о бое из её очарованной башки, освобождая место похабщине. Как любит говорить Какаши, сексуальному подтексту. Сексу. О да. — Ну, видимо, ты не дотягиваешь до отметки «ах, Хокаге-сама, хочу еще», — парирует она тем самым голосом, с удовлетворением замечая, как мужчина яростно жует обветренные губы. Какаши не сбавляет темпа — обрушивается на нее колкими, хлесткими ударами, попадая в правое предплечье и чувствительный живот. Разошелся не на шутку. Обиделся, видимо. Сакура тоже не отстаёт: улучив момент, когда Хатаке отвлекается на её жалобный стон, она запускает пальцы прямо в его взмокшие пряди, хорошенько так оттягивая их назад. К несчастью, она вырывает пару седых волосков, отчего Какаши аж глазами сверкает, уязвленный. Честно-честно, она не хотела ставить его в такое неловкое положение… И себя тоже, потому что, разглядывая тщедушные волосинки на своей горячей и отстеганной ветром ладони, Сакура поняла вдруг, что зашла как-то уж слишком далековато. Возвращаться пора, ау, девочка. — П-прости… — губы едва лепечут, и Сакура разом забывает и об еще не закончившемся спарринге, и о своем испуганном взгляде, когда Какаши, растягивая рот в зловещей улыбке, таки подсекает её, впрочем, ловко подхватывая на лету. Теперь она полностью в его руках. Вся. О да, по-олностью. Какаши пронизывает её таким взглядом, что у Сакуры не только колени подкашиваются, но и в горле пересыхает. Жажда — она требует незамедлительного поцелуя и влаги. Влаги, что сейчас отдаёт терпковатым запахом где-то там, внизу. А Хатаке щурится, довольный своей нечестной, шулерской победой и её главным трофеем, а потом и вовсе облизывается, предвкушая начинающееся веселье: — Правила созданы, чтобы их нарушать. Правда, Сакура?
