Вьётся пламя слов и строк

Наверное, кто видел в жизни её хоть раз, не мог забывать чрез века этот светлый миг — ведь в памяти росчерк её полных смеха глаз и ясный, в веснушках, с улыбкой прекрасный лик остался огнём, обжигал среди тёмных зим, кружился, сплетался и с явью, и с лёгким сном. И утром морозным, и вечером столь глухим — в груди тлел огонь, разжигаемый той искрой; улыбка, веснушки и пламя в её глазах, макушка сверкала среди полевой травы. Костёр её грел и сжигал всё плохое в прах. А для неё были все на Земле равны — и раб и король для неё были лишь людьми. Смеяться, наверное, было легко всегда — и, может быть, даже с богами, с Архонтами она стала другом. Ведь для неё друзья — не статус, не мора и даже не красота. Одна лишь душа, и светла для неё внутри наверное, всех. Даже тех, что грехов и зла совершили столько, что даже не исчислить. Она поражает, чарует... не знаю, чем. Она открывает во всех тысячи святынь, она — это неба непринуждённый смех — да с ней сам Барбатос в полях собирал цветы. Мне кажется, ночью руками она с небес срывает, как астры, горящие солнца звёзд — виднелось порой это в ждущих всегда чудес глазах, что не знают печали иль горя слёз. Она в январе не носила шарфа и кофт — пришла-то из Снежной, из края снегов и вьюг, принёсши с собой звонкий глас и небесный зов, смешливость, беспечность, сиянье и рыжий юг. Она до сих пор в памяти отразилась костром — ночами светила, зимой грела жгуче ладонь, смеялась, вгоняла в счастливый и сладкий сон, в пути, среди чуждых, сзывала в родимый дом. Она приходила на Звездолова утёс, неся с собой запах полыни и жаркий свет, смотрела ночами печально на россыпь звёзд, единственный что оставляли горчащий след. Она не отсюда, но стала давно родной; она всегда с кем-то, но будто всегда одна; она несла свет и солнца святой покой. Но в сердце закрытый замками хранила мрак. А, впрочем, такие, предвестницы ласковых вёсн, с огнём в волосах и пылающим храбрым сердцем, не могут прожить жизнь среди горьких слёз. Они неунывны — и верила свято в это. И, может, как раз эта вера не дала пасть — согрела огнём и светила во мраке зим. С тех пор новой жизни медовую эту сласть она разделяла отныне и вечно с ним.