peripeteia

Вилбур закуривает очередную сигарету. Он делает первую длинную затяжку, сидя на одной из многочисленных лавочек на станции, и выпрямляется, одной рукой придерживая сигарету, а другой убирая зажигалку в карман длинного пальто. Клубы дыма поднимаются вверх к темному потолку, растворяются, когда очередной вагон закрывает свои двери перед носом Вила, выпустив безликую толпу людей и издевательски напомнив, что он здесь надолго, перед тем как пропасть в туннеле на еще какое-то время. Собственное лимбо, некогда колышущее беспокойное море безумия в голове Вила, теперь кажется обычным зрелищем. Настолько заурядным, что мозолило глаза. Навечно темная платформа, навечно красная подсветка, навечно красные стекла вагонов, навечно стальные поезда, наполненные людьми, лица которых Вилбур не может рассмотреть — они все незнакомые, быстро стирающиеся из памяти, здесь выполняющие роль декораций.       Просто чтобы не было звеняще тихо. И вся эта палитра — темная, алая, вымощенная металлом и камнем, находящаяся под землей, — так напоминала ему о его комнате под Л’манбергом, о следах крови, оставшихся на полу и на мече собственного отца. О спокойствии, о своей победе и горчащей на языке потере. Вилбур придерживает сигарету зубами, когда перебрасывает одну руку за скамейку, а другой зарывается в волнистые каштановые волосы. Он смотрит в кромешный потолок, краем глаза замечая круглую табличку с надписью «Limbo», и прикрывает глаза. Отдаленный шепот теней заполняет пустоту в его голове, действуя теперь уже успокаивающе, а не как завуалированная команда к разрушению. Вилбур отмечает, что сколько бы лет он здесь не провел, упокоение никогда не станет чем-то, что будет ему доступно. Можно ли назвать упоением ссылку в ад, с периодическими визитами Шлатта или Мексиканского Дрима? Ох, навряд ли.       «Навряд ли», думает Вил, «хотя с Томми здесь было веселее». Относительно, конечно, но было. Было приятно обыгрывать кого-то в солитере, заведомо зная, что ты лучше, выигрывая снова и снова и забываясь в экстазе после очередной победы над слабым противником. Всегда приятно быть с кем-то. Говорить с кем-то. Кричать, зная, что будет попытка ответить, а не покорная тишина, отбивающаяся от стен опустевшей платформы, прерываемая приближающимся гулом поезда и оглушающим стуком колес. Вилбур скучал по таким маленьким победам и чьей-то компании. Возможно, но лишь возможно, скучал по тому, когда он был живым. Скучал по солнечному свету в этой адской, проклятой на то, чтобы находиться в темноте, дыре. Сигарета в руках Вилбура горит предательски быстро. Он делает еще одну длинную затяжку, перед тем как выпустить клубы дыма.       Последний раз, когда он видел солнце, было за несколько минут до смерти в руках Фила. Рука непроизвольно тянется к майке на груди, проводит там, где остался уродливый след. Тринадцать с половиной лет прошло, отмечает он, а болит временами все также сильно. Мерзкое напоминание, ставшее частью себя самого, отзывающееся то отвращением, то чувством морального удовлетворения.       Что бы он отдал за то, чтобы снова просто увидеть солнце.       Чтобы почувствовать себя живым.       Хотя бы раз.       За тринадцать с половиной лет.       Сколько бы он сделал, был бы у него второй шанс. Сигарета отправляется в мусорный бак. Вилбур устало проводит по лицу ладонью в перчатке. Лишь звук приближающегося поезда заставляет его заинтересованно поднять голову и посмотреть на табло. Электронный дисплей, вместо заготовленных названий других станций, показывал лишь единственный улыбающийся смайлик. Вил приподнял бровь в удивленном жесте.       «Что-то новенькое». Он подался вперед, ставя локти на колени, сцепив ладони между собой. Резкий порыв воздуха всколыхнул его челку, шум гудка приковал внимание Вилбура к себе. Несущийся поезд не был похож на другие. Его стекла были прозрачны, и ни в одном из вагонов Вилбур не нашел ни одного теневого пассажира. Мелькающие перед глазами вагоны, казалось, не собирались останавливаться перед ним, поднимая в воздух оставленные старые газеты и унося их прочь. Вилбур бросил беглый взгляд на табло. Улыбающийся знак несколько раз мелькнул, перебиваемый помехами, после чего исчез. И именно в этот момент поезд остановился. Пыль улеглась, и тусклый алый свет оказался перебит белым, исходящим из открывающихся дверей вагона.       — Обещал… — донеслось до Вила, когда шепот стих, и на платформе остался только он. Вилбур мог поклясться, что его прошибло током.       — Обещал, что все будет хорошо… — повторилось из вагона. Вместе со светом из вагона валил пар, скрывая фигуру говорившего. Но не нужно было быть гением, чтобы догадаться, кому принадлежал голос.       — Он не всегда сдерживает обещания, с этим пора смириться. Из рассеявшегося пара вырисовалась фигура Гостбура, сбоку от которого стоял Дрим. Удивление сменилось чем-то другим. Чем-то, название чего Вилбур давно позабыл, но по чему он так сильно скучал.       — Это ты… — сказал Вилбур, когда Дрим подтолкнул Гостбура из поезда на площадку. — Мать твою, да это же Каспер… Гостбур отчаянно вытирал слезы, стремящиеся по лицу. Они жгли его, оставляя призрачные дорожки за собой, пока он что-то бормотал, не в силах связать предложение. Вилбур поднялся со своего места, наблюдая за тем, как беспомощно Гостбур пытался прикрыть рот ладонью, чтобы заглушить отдающиеся эхом истерические рыдания. Он сделал пару шагов навстречу, когда призрак потянулся к его фигуре одной рукой, почти падая. Вилбур поймал его быстрее, чем смог отдать отчет своим действиям. Дикость ситуации тормозила, заставляя соображать медленнее, чем обычно. С распахнутыми глазами он слушал приглушенные рыдания Гостбура над ухом, отдаленно напоминающие мольбы, просьбы помочь ему, спасти, вернуть обратно; чувствовал, как отчаянно Гостбур сжимал его пальто в руке. Он взглянул на Дрима, наблюдающего за ними из вагона и одного этого взгляда хватило, чтобы отрезвить Вила. Осознание ситуации наконец-то догнало его. Дрим чуть наклонил голову, а затем скрылся из вида.       — Я знаю тебя, — кое-как произнес Гостбур, — ты ведь тот, кого еще не…       — И я тебя знаю, — уверенно сказал Вилбур, перебивая и отстраняясь. В глазах Гостбура читалось отчаяние и страх. — Добро пожаловать в лимбо, мой билет из ада. Отзывающиеся эхом шаги и громкий звук удара коленей о пол отозвались где-то за спиной Вилбура, уверенного шагающего к вагону. Отчаянные рыдания Гостбура стали причиной, по которой на губах Вилбура расцвела ухмылка. Предвкушение приятно сжало сердце стальной клеткой. Холод поручней отзывался жаром под его ладонью. Вместе с тронувшимся поездом пробудилось кровавое море. Из душераздирающих криков Гостбура Вилбур сочинил свою новую симфонию.