Хуже, чем в шестнадцать

Солнце слепит даже сквозь веко, заставляет хмуриться и смешно морщить нос. Кэйя лениво приоткрывает глаз, будто это самое солнце тот час бы скрылось за облаками, едва уловив его злобный преисполненный недовольства взгляд. Порыв ветра качает раскинувшуюся сверху негустую листву, прерывая прямые лучи, но очень скоро они вновь упрямо прорываются меж усыхающих листьев прямо Кэйе в лицо. Он ерзает, трется затылком о чужие колени, на которых лежит, пытаясь отползти от назойливого света, и замечает, как не менее лениво — и очень по кошачьи — открывается левый глаз Дилюка. Он так и смотрит на Кэйю пару секунд осуждающе одним глазом, как будто бы нехотя, мол, чего возишься почем зря, и так же медленно и лениво — все еще по-кошачьи — глаз закрывает обратно. Не хватает только дергающихся пушистых ушей, с кисточками на концах, для полноты картины, и от мысли об этом Кэйя не может сдержать глупый короткий смешок. Накатившую было дремоту — треклятый свет — снимает как рукой, и Кэйя раздосадованно вздыхает. От нечего делать скользит взглядом по чужому лицу, будто помолодевшему благодаря не то воздуху Ли Юэ, жаркому и спертому по правде, не то сброшенному наконец в стране скал грузу своей обыденной ответственности. Разгладились, казалось бы, уже постоянные борозды на переносице, посветлели круги под глазами, но сильнее всего возраст убавляют веснушки, неожиданно появившиеся еще в первые дни их импровизированной экспедиции по Ли Юэ, что затеяла Люмин. Солнце будто звонко чмокнуло Дилюка в обе щеки и нос в качестве приветственного «добро пожаловать», подмигнув, а россыпь пятнышек оставило, как сувенир на удачу. Их немного, Кэйе труда не составляет пересчитать и отметить: еще пара новых прибавилась. Зацеловать их хочется до мысленного зуда, и Кэйя, недолго думая, порыву поддается, приподнимаясь одним рывком. Касается губами сначала суховатой щеки коротко, но неспешно, затем скулы чуть выше. Не встретив возражений, прижимается к переносице и срывается на совсем уж хаотично порхающие поцелуи по всему лицу, смеясь с глухого недоумевающего звука, который Дилюк издает от неожиданности. Он быстро ловит лицо Кэйи в свои ладони, останавливая, и одним насупленным — как будто бы сам так ни разу не делал — взглядом спрашивает: «Ну и что это сейчас было?». «Захотелось.» — с Кэйи считывается легко по лукавым прищуру и улыбке, вроде ему привычной и характерной, но уловимо отличающейся, без натянутости. Дилюк вздыхает, будто бы обреченно, но хмуриться при этом перестает, напротив губы растягивая в позабавленной улыбке. Он целует неторопливо и неглубоко, мастерски скользя по тонкой грани меж робким целомудрием и будоражащей поволокой так, как Кэйя и не думал, что он умеет. А затем отстраняется слишком рано и быстро, слегка покачав головой, и расслабленно приваливается обратно к стволу дерева, укрывающего их от палящего полуденного солнца. Дилюк сбросил с себя наконец удавку из мнимой злости-ненависти, противоречащей всему его существу, позволив себе вдохнуть полной грудью, и обретенный мир, с самим собой в первую очередь, ему невообразимо к лицу. И что-то внутри Кэйи ухает вниз на немыслимой скорости, прокручивает сальто и разбивается в песочную крошку-влюбленность, заполняющую его до самой макушки. Чужой огонь уже не жжет злостью до слезающей кожи, но ласково греет, как когда-то давно, подобно костру, держа в крепкой узде пламенные языки. Кэйя еще не привык: каждый раз бьет точно в голову и сердце. Ему хочется не то возмутиться, может быть громко и театрально, не то завернуться в чувства по голову, как в одеяло. Вся эта парадоксальная какофония мыслей так напоминает ему о временах их подростковых лет, с той лишь разницей, что теперь — о, Архонты — все еще хуже, в сто раз хуже, причем у обоих. И глупо до безобразия. Что-то, должно быть, все-таки не так с воздухом Ли Юэ, или, может, во всем виновна иллюзорная анонимность, позволившая будто забыть, кто они есть, но так открыто и по-юношески влюблены они не были даже в шестнадцать. И цена этому — четыре года порознь, которых Кэйя, если бы вдруг появился шанс, постарался избежать, и пара дней между жизнью и смертью, которые бы он уплатил снова, не раздумывая. Их нужно было всего лишь правильно подтолкнуть, и вынудить снова сражаться бок о бок, прикрывая спины друг друга, оказалось неплохим вариантом. Иногда почти удавалось не вспоминать про недомолвки. Кэйя не заметил подвоха, когда Люмин — ужасающая порой в своей настойчивости — почти вымолила у Джин для него отпуск; обзавелся некоторыми подозрениями, узнав, что Дилюк отправляется в Ли Юэ вместе с ними, и искренне этому удивившись. И только когда все забытые знаки препинания и акценты, наконец, были расставлены по своим местам в их заброшенной повести, Кэйя спросил прямо, уже, на самом деле, предполагая ответ: — Ты ведь намеренно позвала нас обоих, не так ли? Сухой несильный ветер трепал слишком мондшадтские занавески, так неподходящие колоритным окнам Ваншу, и игриво путался в ее волосах, но у Кэйи вызывал легкую дрожь: сказывалась слабость после кровопотери. Люмин задумчиво накрутила на палец длинную прядь, прежде чем ответить, заговорщицки ему улыбнувшись, как человек, знающий слишком много: — Мне нужны были надежные спутники, а вам нужно было это, — она неопределенно махнула рукой на последнем слове, будто охватывая нечто осязаемое и видное только ей, но Кэйя понял, что имелось в виду, — твое ранение в это, конечно же, не входило, но, кажется, оно немного ускорило процесс. Он хотел было саркастично отшутиться, но взгляд у Люмин был теплый-теплый — солнечные зайчики по коже — и просил быть осторожнее впредь доходчивее любых слов, что уже были или могли быть сказаны в будущем. Едкие фразы тогда застряли в горле комком. Кэйя знает, почему Люмин позвала их. Еще он знает, почему согласился на это. Причины, по которым в эту авантюру ввязался Дилюк, до сих пор остаются загадкой. Можно целоваться при любой возможности, откинув брезгливость в дорожном образе жизни, жаться друг к другу в неожиданно холодные ночи после жарких дней. Но если они хотят, чтобы эта сотканная сейчас из сплошных эмоций и чувств связь работала, когда они вернутся домой и снова встретятся лицом к лицу с грузом обязательств и реальности, одного разговора, острого и болезненного, вычистившего гнойники, не хватит. И это хороший повод начать разговорам учиться. Собрать себя снова в человека из рассыпчатой крошки сложно, но нужно для формирования членораздельных слов. Стоит Кэйе открыть рот, вся расслабленность Дилюка треснет, как стекло от кипятка, но это — тоже нужно. Прежде чем это произойдет, Кэйя не может отказать себе в том, чтобы коснуться его щеки ладонью, провести пальцем по скуле. Того, что Дилюк его руку перехватит и, не открывая глаз, трогательно прижмется губами прямо в середину раскрытой ладони, он совсем не ждет и едва удерживается от того, чтобы взвыть, снова рассыпаясь в песок. Если не сейчас — придется вновь собираться с духом, и он выдавливает, почти привычным своим голосом: — Позволишь вопрос? Дилюк настораживается и так и застывает с ладонью Кэйи у своих губ на секунду, открывает глаза. — Задавай. — Почему ты решил сорваться с Люмин в Ли Юэ? Он ожидаемо хмурится, и в целом его лицо приобретает какое-то сложное выражение, характерное ему всякий раз, когда Дилюк над чем-то крепко задумывался, не изменившееся ничуть за годы. Кэйя от этого ностальгически тихо смеется и, чувствуя, как постепенно затягивается пауза, целует его в щеку, вырывая на поверхность из вязкой задумчивости. Обнимает за плечи, роняя голову. Все-таки рассыпается. — Мне начало казаться, что я ошибаюсь во всем, что бы ни делал, — говорит Дилюк тихо, с расползающейся в голосе неуверенностью, — или что делаю недостаточно. Иными словами, я потерял способности к трезвой оценке. В обычном разговоре, Кэйя бы непременно скептично усомнился в изначальном наличии этой способности в первую очередь, но съязвить сейчас — ударить под дых и плюнуть в душу, только начинающую открываться. Дилюк отвык чем-либо делиться с окружающими. Кэйя бы такого себе не простил. — Я подумал, что это может помочь мне взглянуть на себя по-новому. Что я смогу чему-нибудь у нее научиться. — И каков результат? — Кэйя осознает острую необходимость взглянуть Дилюку в лицо, когда чувствует его руки на своей спине. — Думаю, я на верном пути. Взгляд у Дилюка теплый-теплый — вино по нутру — и говорит больше любых слов, что могли бы быть сказаны. Пусть будущее скрыто, а прошлое, в конце концов, неизбежно нагонит настоящее, бросая вызов или объявляя ультиматум, кое в чем все-таки можно быть уверенным: когда они вернутся в Мондштадт, все будет хорошо.