Чонгук играет на скрипке

***

Чонгук стряхивает пепел с дешевой сигареты, хмурясь. Та оставляет во рту непонятный привкус бензина, но помогает отвлечься — это однозначно. Облака — полуденные — сиреневые до судорожных вздохов, потому что выглядят прекрасно, тонкая душевная организация юного скрипача по достоинству оценила переливание красно-розоватых сгустков света до вышеуказанного бледно фиолетового. — Я тебя больше искать по всей больнице не собираюсь. Юнги. Всегда Юнги, потому что за исключением его до чонгукова сознания ничего не доходило, не анализировало, не пыталось сохранить. Его голос, сам, конечно, не признается никогда, его отрада. — Я разве просил? Не просил, но ждал, очевидно. Сквозь плотно сжатые веки чувствует мягкий дневной свет. До длинных, измазанных в пчелином воске (наполировывал скрипку) пальцев касаются другие, до абсурдного холодные. — Тебе нельзя. Нельзя курить. — Мне много чего нельзя. Стоит разомкнуть веки, как он натыкается на бледное юнгиево лицо с маленькими родинками созвездий. Тот пахнет лекарствами и свежими больничными простынями, от которых Чонгука тошнит, так ещё и пластырь на носу с розовыми котятами. Не позволительно близко, то есть не друзья и не враги, а если вытянуть едва шевелящиеся пальцы можно наткнуться на фарфоровое подобие человека. Короткие ресницы Мина трепыхаются, а бледные губы плотно сжаты. Лениво оглядывая тщетные попытки парня приблизиться ближе Чонгук сам приближается, толи в бездну падает, толи сам ее создаёт. Но губы у него сухие. Сухие — потому что эмпиема плевры или что-то там, Чонгук не уверен. Но паренёк везде ходит с портативной капельницей и много улыбается — случаются ведь рецидивы. А у Чонгука их нет. У Чонгука миксома — опухоль левого предсердия, Чонгуку нужно другое сердце, а другого сердца для него попросту не нашлось. Потому что не всё в этом мире радужно и прекрасно, потому что такие как Мин Юнги забирают удачу у таких, как Чонгук. Губы у него все-таки сухие. Смотрит затравленно, стоит отпрянуть, зрачки расширенны, а сбитое дыхание выдаёт нервозность, хотя Мин всегда нервозный, с тем отличием, что его нервозность на других никак не влияла, она была только для Чонгука. Подростковый романс, в белых-белых стенах центральной больницы, кто-то из них все равно попадёт в морг, скорее всего, даже не этот солнечный странный мальчик. — Достаточно? Поцеловать ещё раз? Мне не трудно, если пообещаешь больше не таскаться за мной хвостиком. Говорит нарочито лениво, в предзакатных лучах даже чуточку безразлично, потому губы на против сжимаются в тонкую линию от обиды и ненависти. Глаза наполняются слезами, пару даже успевают смочить все так же трепыхающие ресницы. — Не буду. Б-больше не буду. Почти убегает. В хлопковой голубой стандартной больничной пижаме выглядит обиженным цыплёнком, но Чонгуку плевать. Он знает, что его удача от него не уйдёт. Его удача будет медленно его убивать, сам того не осознавая.

***

— Ты уверен? Губы старшего брата дрожат, он едва себя сдерживает. Быть старшем братом ракового больного подростка трудно. Хотя бы потому, что больше у Намджуна никого нету, возможно, он даже этого не переживёт. Ещё труднее, когда родители от них отказались, тащить на своих плечах все слишком трудно, а сидящий напротив мальчишка этого не понимает. Они были для друг друга всем — все намджуновское неизменно было общим, будучи на десять лет старше, он не ревновал младшего к родителям, сам старался дать больше любви, изнежить того вниманием. В голове одна мысль — Ты Живешь Ради Его Благополучия, а когда младшему ставят диагноз миксома, то чувствует, как сходит с ума. Не уберёг. Не выложился на положенные сто процентов, ты не доглядел, думал. Сам себя корил и будет, конечно же. А Чонгуку на свою судьбу плевать — тот был интровертом, асоциальным одиночкой, никого кроме брата не признавал. И сам прекрасно понимал, что Намджун на своих плечах это бремя не сможет утащить далеко, вместе упадут где-нибудь посередине дороги к Счастью. Чонгук обуза. Был. Но мог бы вылечится, жизнь дала ему такой шанс. Государство выписало ему крупный чек на оплату всего необходимого для операции, но когда Чонгук узнал, радости не почувствовал. Потому что буквально за десять минут до этого одна из медсестёр, ставящих ему капельницу причитала о бедном Мин Юнги, которому без операции жить осталось всего ничего. Чонгук тогда отвернулся — в вену вошла тонкая игла, а в сердце как будто взорвали гранату. Ее осколки искорёжили форму, впились в загнивающие стенки и убивают его стремительней. Чонгук не мог. Просто не мог умерить позже него. Намджун не принял. Долго орал, ругался, угрожал. Окрылённый надеждой, Намджуну Чонгук равнодушным взглядом чёрных зрачков крылья тупым ножом вырезал, из рта комками пенится кровь. Просто старшему брату Намджуну тяжело понять что Чонгук любит кого-то большего него, что оставляет семью ради кого-то ещё. Потому что они же братья, братья так не поступают, братья- Но в конце концов смиряется. Потому что Чонгук просит его. А Намждун хороший старший брат и просьбы всегда выполняет. — Я уверен. Прости меня. Я хочу чтобы ты пришёл на концерт. Мой последний концерт. Намджун уже не выдерживает, громко воет, пугает персонал больницы на дверьми палаты и заставляет самого Чонгука сжать ослабевшие кулаки, лишь бы не заплакать. — Проси меня, прости меня, прости ме-

***

Юнги как всегда прячется по углам, проклиная чертового медбрата, распределившего их с Чонгуком по разным этажам. Они могли бы чаще пересекаться, возможно, наконец подружиться. Хотя их отношения сложно назвать дружбой — они лежат в одной больнице почти как четыре года и видеться едва ли не каждый день. Юнги сразу приглянулся мальчик с отросшей челкой и футляром со скрипкой наперевес, прямо у дверей его врача. Пробовал завести знакомство — в ответ угнетающая тишина, и короткое Чонгук на шестой день после этого. Это не дружба, потому что Юнги стирал колени в кровь, бегая за ним, не спал ночами, когда того увозили на экстренную операцию посреди ночи, подсовывал виниловые дешевые пластинки под дверь, зная, как Чону нравится классическая музыка. Это не дружба, но на кровоточащих коленях появлялись Чонгуковы пластыри с героями Марвел, которые тот оставлял за обеденным столом Юнги, кофе (тройное эспрессо без сахара) каждый раз после особо бессточной ночи чудом появлялись на прикроватной тумбочке, а виниловые пластинки осторожно сложенны по алфавиту на его чайном миниатюрном столике. Это не дружба, Мину хотелось думать, что любовь. Сегодня даже получилось его поцеловать — губы у Чонгука тёплые и пахнут дешевыми сигаретами, выкуренными в сотый раз, а послевкусие ментолового шторма. Вымывает это все только град соленых слез несчастно разбитого сердца, потому что любимые глаза смотрели с издевкой и безразличием, будто Юнги н-и-к-т-о. Но Юнги знаком с этим холодом и нездоровой одержимостью уже четвёртый год — после получасовой мини истерики приходит себя и уверяет, что следующий поцелуй будет поэмоциональней. Замерев за углом, следит за тем, как дверь его палаты открывается и выходит Намджун. Он хороший, почти всегда смешной, но в последнии две недели тот будто к Юнги охладел, смотреть не может — этим ранит сильно. Он Юнги почти как лучший друг, с той лишь разницей, что старше на двенадцать лет, но таких добрых людей Мин редко встречал. — Привет, Намджун-хен! Выпрыгивает из-за угла, счастливо лыбясь. Намджун распахивает глаза от удивления и вскрикивает. — Юн..ги! Ты меня напугал! Юнги замечает на влажных щеках хена следы от царапин, будто чьи то ногти впивались тому в кожу, а потом следит за красными от крови кончиками пальцев. Сам себя, видимо. Неужели с Чонгуком что-то? С ним все в порядке? — Прости, Хен. Я как раз собирался к Чонгуку, хочу пригласить его на кофе, пойдёшь с нами? У меня хорошие новости! Но расскажу только если пойдёшь с нами. Эмоционально рукоплещет, Намджун даже слабо улыбается, растрепывая юнгиевы патлы. — Я знаю. Тебе же назначили операцию? Поздравляю, малыш. В скором времени ты отсюда выпишешься. — Откуда ты узнал?— восхищённо уставился на хена Юнги, который даже родителям не успел рассказать. Глав.врач зашла к нему всего час назад с этой новостью, Юнги от эмоций потихоньку сходит с ума. Невероятно, просто невероятно, как ему повезло! — Я.. — на секунду запинается, — Я просто был у вашего общего с Гуки врача, он мне все и рассказал. Ещё раз поздравляю. Что насчёт Чонгука — он пока ещё спит. Лучше к нему не заходить. — Понятно, — тут же расстраивается Юнги, у него все радужные чувства вдруг утихают, будто тот, ради кого он их испытывал больше в этом не нуждается. — Тогда я вернусь в палату, хен. До встречи. Они расстаются у центрального коридора и Юнги почему-то холодно в палате. Температура в помещении оптимальная, тогда почему изнутри будто покрылось инеем? Наверное от переизбытка эмоций. Надо поспать. Завтрашний день он разделит в ним. И остальные. Пока смерть не разлучит их.

***