На заре

Антон Полозов открыл глаза и тут же недовольно сощурился. Коротка купальская ночь, опомниться не успеешь, как солнце снова на небе играет, скользит расшалившимся лучом в окно, слепит глаза, золотом играет в растрепанных светлых кудрях на соседней подушке... И тут Антон вздрогнул. Вспомнил - до минутки, до взгляда, до вздоха - всё, что творил минувшей ночью, вспомнил шальные свои поцелуи, вспомнил, как трепетал Афоня, как жался к нему всем телом, забыв стыд, шептал прерывисто и сладко: "Антоша, Антошенька"... И голова рыжая, бедовая, шла кругом от того, как рвалось его имя с исцелованных губ. Сейчас молчат эту губы. Чуть улыбаются - словно меда капнули на растревоженный румянец, сменивший привычную спокойную розовость. И это ж всё он, Полозов самолично натворил. Растревожил. Мед этот, невидимый и сладкий, до капельки собрал, и всё мало - до шеи, на белых округлых плеч, охальник, губами дорвался - так и розовеют отметины в лучах утреннего солнца, хоть жмурься. Да ведь не поможет. Только подумал ведь - и у самого губы зажгло. Да и пальцы тоже, жадные, загребущие, которыми трепал, бессовестный, цветами пахнущие кудри, охватывал жадно, до стонов, нежную зефирно-нежную плоть... И взвыть захотелось - от жара, в который бросили эти воспоминания, от укора, который молнией небесной сверкнет в синих афониных глазах, чуть только он проснется. Вот сверкнет, да и поразит Полозова на месте. И всё. Конец. Потому что как жить-то тогда? Какими глазами на Афоню смотреть, какие слова найти? Те, что сами на язык просятся - да лучше совсем языка лишиться, чем ляпнуть невпопад, что всё бы отдал, лишь бы солнце вспять по небу пошло, и снова настала та купальская ночь, когда всё можно, и жалеть не о чем было... А он-то сейчас - жалеет ли? Ох, хоть себе-то не ври, Полозов... Чуть дыша, попытался Антон хоть чуть отстраниться от теплого, мягкого афониного тела, не жаться к нему бесстыжей своей наготой, может, с этого хоть малость смягчится Афоня, молния на месте не поразит. А тело будто взбесилось, чуть ли не болью отзываясь на попытку уйти от него - теплого, желанного... Вот тут-то, Полозов, змеем и изовьешься! - Антоша, ты что? Оцепенел Полозов. Сердце так и екнуло. Афоня-то прямо на него смотрит, и взгляд не сонный совсем. Видно, давно уже проснулся, лежал просто с закрытыми глазами. Сколько лежал? И, главное, что при этом думал - и о себе и конкретно о товарище Полозове? Мысли эти пронеслись за секунду - и только тут Антон понял, что молния разить на месте его не спешит. Потому что ее в афониных глазах вовсе не наблюдается. Смотрит Афоня скорее недоуменно, брови не хмурит, а в уголках губ так и затаилась та самая медовая улыбка. - Я... - только и выдохнул хрипло Полозов, глядя в эти растерянные глаза. - Рано еще, Антошенька. Вон и прохладно даже. Из-под одеяла неохота выбираться. Полежи, куда спешить? От слов этих Полозов моргнул - и будто издалека расслышал собственный голос: - Так на работу... - Антон, ну ты что? - Зирофеев потешно приподнял брови. - Загулялись мы с тобой вчера, раз не помнишь. Воскресенье же! Антон, признавая поражение, бросил попытки приподняться и шлепнулся обратно на постель. - Загулялись. И загуляли... Афоня, насчет вчера... Запнулся, глядя в глаза, выдохнул: - Ты... Ты меня прости. - За что, Антоша? - и снова в голосе - только удивление, больше ничего. - Сам ведь знаешь. Растрепанная светлокудрявая голова качнулась. - В том-то и дело, что не знаю. Не знаю, с чего ты вдруг извиняться решил. И за что? Уж если на то пошло, и кому из нас извиняться надо - так мне. - Тебе? - поперхнулся Антон. - Да ты что, Афоня?! - А мне много за что извиниться найдется, - продолжал Афоня, будто не слыша. - За то, что целовал - думал, не решусь никогда, а вот посмел же. За ночь эту, сколько прожил, Антон, а ночи лучше за всю жизнь у меня не было... - Афоня... - еле выдохнул ошарашенный Полозов. - И главное, - улыбнулся Зирофеев уже явно, ямочки на щеках заиграли, - что болтаю, как дурак, а надо бы... Охнул Полозов, чуть было не растекаясь тем самым медом, сладким и тягучим, по смявшейся, сбившейся простыне. Но удержали мягкие, ласковые Афонины губы. Горячие, исцелованные, да, видно, не нацеловавшиеся за короткую купальскую ночь. И руки афонины прошлись мягко, как те крылья ангельские, по прогнувшейся загорелой спине, по острым плечам, зарылись в рыжие волосы. - А утром-то, на солнышке, - прошептал вдруг Афоня Антону в самые губы, - огонь-цвет мой еще ярче светит! - Афоня, - и тоже в губы, потому что где силы найдешь отстраниться от рук этих и губ. - Я думал, огонь-цвет, он только до утра, а потом погаснет. - Не погаснет, Антошенька. Такое уж я желание загадал. Голова закружилась. Пьяный от накатившей радости, целовал Полозов ответно раскрытые губы, горящие щеки - и вдруг вздрогнул. - Что это я, исколю ведь тебя совсем, как ёж с утра-то... - Ну и коли. Коли, Антошенька, - выдохнул счастливо Зирофеев. - Я, может, чувствовать хочу, что ты целуешь. Чтоб горело. Целуй! И горело. Пылало заново и на губах, и на плечах, и на щеках - и странное дело, у Афони щеки такие гладкие, будто самому ему бриться вообще не надо. И руки у Полозова сами осмелели, потянулись, вспоминая, лаская, поддразнивая, щекоча до смешков. - Антоша! - смеется Афоня. - Я тоже так могу, знаешь? Знал Полозов. Прямо сейчас и знал, когда нежные, как перышки, афонины пальцы, заскользили по нему, обрисовывая острые лопатки, перебирая выступавшие ребра. Хихикал Полозов, извивался по-змеиному, щурил глаза уже не от солнца - от того, как хорошо стало. - Ох, Антоша, - вздохнул Зирофеев сокрушенно, то ли в шутку, то ли всерьез, опуская мягкую ладонь на впалый живот, - вроде уж стараюсь-стараюсь, угощаю тебя, а ты всё никак не поправишься. И куда у тебя всё девается? - Так сгорает, Афоня. В трудовом порыве! - отозвался Полозов. - Но знаешь, и правда, пожалуй, надо мне усиленно питаться. Может, покруглею хоть в каких местах, а то тебе меня и трогать-то, наверное, никакой приятности. Кожа да кости! - Очень даже приятно, - отозвался Зирофеев, и снова пальцами легонечко по ребрам прошелся, будто струны перебирал. - И не наговаривай на себя, Антоша. всё у тебя как надо. Стройный, гибкий, а где надо, - спорхнула ладонь пониже спины, улеглась уютно, - там и кругло. Однако, про усиленное питание - это правильно. Вот сейчас встанем, я тебе яичницу сделаю, со шкварками. - Ладно, ладно, - засмеялся Полозов. - Только делать вдвоем будем, я послежу, чтоб ты и себя не обделил, товарищ Зирофеев! - Ладно, - похоже, яичница могла еще чуток подождать, очень уж уютно устроились руки Афони на облюбованном месте, и Антон их оттуда сгонять вовсе не собирался. И вдруг Афоня вздохнул. - И почему нельзя вот так вот - всегда? - Как? - спросил Полозов, хотя уже догадывался, как. И точно, собственные мысли вдруг прозвучали мечтательными и мягким голосом Зирофеева. - Да вот так. Просыпаться - и обнимать, - ласково сжались руки. - И целовать меня, колючего, - поддразнил Полозов. - И целовать, - Афоня словно в доказательство звонко чмокнул Полозова в губы. - Я, может, без этого просыпаться отказываюсь. И завтрак вместе готовить, а потом за столом сидеть, никуда не спешить... - Афоня, - протянул Антон, - так кто мешает-то? Брови Зирофеева взмыли вверх. - То есть как? Антоша, ну ты сам подумай, это товарищ Архангельский к Валентине уже в открытую ходит, а мы-то с тобой, - усмехнулся Афоня невесело, - другая статья. Не поймут. Если кто узнает, если хоть один шепоток пройдет... Ладно я, а тебя под монастырь подвести - я себе такого не прощу Антоша... - Погоди, погоди, Афоня, не части, - Антон ласково прижал палец к взволнованным горячим губам. - Послушай. Мы ж с тобой столько лет не разлей вода, и привыкли все, да в Благознаменном скорее разговоры пойдут, если нас порознь увидят! И что с ночевкой друг у друга остаемся, разве кто удивляется? А уж всё остальное - наше с тобой личное дело. И вот поверь ты мне, Архангельский - и тот ни в жизни не догадается. - Это почему? Антон вдруг захихикал. - Да потому что в его голову только решения партии помещаются, ну и Валентина еще. Больше ни на что места не остается. И уж такое в головушку его точно не уместится. Я ему, конечно, гвоздь в подошве, но такой грех на меня повесить - это додуматься надо. А уж ты... - махнул рукой Полозов, - ты ему, Афоня, как в небе облачко. Чтоб товарищ Зирофеев хоть чем недостойным себя запачкал - да Жабин скорее детишкам пряники раздавать начнет! - Ну, скажешь тоже! - фыркнул Афоня, но взгляд сделался задумчивый. - И скажу. Ты сам подумай Афоня, неужели ты... - Полозов помедлил, точно набираясь храбрости. - Неужели ты себе, нам с тобой, одну только купальскую ночку и оставишь? Цветок сорвал - так с собой носи. А уж желания, - Антон подмигнул, - сбудутся, не сомневайся. Афоня продолжал задумчиво смотреть на него, чуть наклонив голову набок, и сердце Полозова заходилось, как от бега, дробно и громко колотясь в груди. - Афоня, ты... - Да я вот думаю, - тихо произнес Зирофеев, и губы его снова дрогнули в этой утренней нежной улыбке, - какое бы желание еще загадать, огонь-цвет ты мой? - Да всё, что хочешь! - только и смог выдохнул Антон, прежде чем губы снова накрыли губы, колко и ласково. Знал Полозов, знал, чего Афоня захочет, о чём попросит словами и без слов. И яичница со шкварками тоже среди желаний значится, только вот где-то ближе к концу. Много чего хочется от Антона Полозова лично. А раз хочется - что ж отказывать? Коротка купальская ночь, не все желания загаданные, сбыться успевают. Кое-что и на утро остается. А может, и на всю жизнь.