Рыкающий зверь

К смерти рыбки Алёна отнеслась равнодушно. Папа с мамой решили, что их дочка просто не поняла, что случилось, ведь впервые столкнулась с подобным. Не было слёз, когда, слегка разбухшую, с потускневшей юбкой-хвостом, гуппи вытащили из аквариума. Не было и в ту секунду, когда лупоглазую красотку спустили в унитаз. «Похоронный обряд», скорее, вызвал интерес, но до поры до времени затаённый — до сказки перед сном. За них отвечал папа — всё-таки специалист. Филолог. — Ыбка умела́? — спросила Алёна, не справляясь с противной «р». — Да, доча, поэтому мы её похоронили. Девочка усиленно нахмурилась, закусила губу. Мужчина терпеливо ждал результатов когнитивных потрясений и морально готовился к тяжёлым философским вопросам. Впрочем, как и всегда. — После похолон ей будет холошо? — Отчасти. Папа лукавил. — Но, — добавил он, — легче становится лишь тем рыбкам, которые умерли. Оставшихся лучше не спускать. — Мама тоже умлёт? — спросила девочка, игнорируя комментарий. Мужчина принял к сведению, что Алёну больше волнует судьба мамы, чем папы, смирился с этим фактом и, превозмогая себя, дал честный ответ с большим «но». — Тоже, доча, но очень-очень-очень-очень-очень нескоро. — Челез тлидцать тли? «Тридцать три» для дочки было сродни бесконечности. — Да. И плюс ещё тридцать три. — Маму тоже в тулете похолоним? — Нет, доча, людей хоронят в земле. Алёна показательно зевнула, тем самым дав понять, что тема смерти ей — пока что — наскучила, и с загоревшимися глазами потребовала: — Па, давай сказ-з-зку! — если «р» девочке давалась с трудом, то недавно освоенной «з» она искренне гордилась. За окном поднялся лай бездомных собак, потревоженных каким-то прохожим, — к сожалению, не редкое событие. Девочка привычно вздрогнула и, указывая на пробивающийся сквозь плотные шторы свет фонарей, мрачно прошептала: — Ыкающий з-звель! «Рыкающим зверем» папа как-то назвал дворняг. Алёна аллюзии не поняла, но название запомнила и в своём воображении сохранила этот мистический образ. Когда мужчина прикрывал окно, потребовала: — Давай по Ыкающему з-звелю! У Ыкающего звеля есь уш-ши? — «Ш» было второй гордостью после «з». — А какие лапы? Хвост? Мужчина растерянно оглядел погружённую в темень комнату в поисках помощи, нашёл её в лице картонной книги «Животные со всего света». Поднёс к ночнику так, чтобы Алёна могла различать картинки, и раскрыл. Девочка сильнее укуталась в одеяло. — У Рыкающего зверя морда змеиная! — Дал время на то, чтобы прощупать картинку, перелистнул. — Тело же как у леопарда! — О-о-о! — Круп — львиный. — Глесневая каш-ша? — Нет, доча, не гречневая каша. Не «крупа», а «круп». «Попа» то есть. — Попка — топка! — Она самая. — Пропустил две страницы. — Ноги же как у оленя, тонкие и с копытами. Забавное чудище, да? — Ыкающий з-звель плохой или холош-ший? Папа не спешил с ответом, положил книгу на пол, размышляя, какой чертой наделить существо. — Хороший. Добрый. Очень. — А почему тогда стлаш-шный? Стлаш-шные всегда-всегда плохие. — Разве, Алён? Ты мне как-то призналась, что бабушка страшная. Но она тебе каждый раз конфеты дарит. — Далит, — дочка кивнула, впрочем, с небольшим сомнением в глазах, широко зевнула. — Стлаш-шная, но холош-шая. Стланно. Ыкающий з-звель стлаш-шный, но холош-ший. — Именно. Алёна ещё раз, зажмурившись, широко зевнула и, как закончила это дело, глаза решила не раскрывать. Повернулась на бок, причмокнула: — Холош-ший. — Невероятно хороший, — шепнул мужчина, приглушил яркость ночника-луны и чмокнул любопытную макушку. — Па, — шепнула девочка в предсонном забытье. — З-заведём пёсика? — Заведём, — ответил папа, зная, что на утро Алёна точно не вспомнит об обещании. — Спи. После этой ночи Рыкающий зверь оброс плотью, но суть его до сих пор оставалась страшной тайной ровно до того момента, как девочке пришлось столкнуться с новой смертью. Где-то через год. Выкапывая могилку размером в томик ин-кварто, папа с мамой молча корили себя за глупейшую идею — позволить дочке самой ухаживать за питомцем. Разве способен на это ребёнок без развитого чувства ответственности? К слову, прямо сейчас Алёна стояла неподалёку от ямки и пожинала плоды всё того же неразвитого чувства ответственности — рыдала над хомяком Хомя, которого всего-навсего забыла покормить. Правда, аж четыре раза. Рыдала самозабвенно, так, словно погибал целый мир. Трагичность картины портили лишь то и дело надувавшиеся пузыри из соплей. Хомяка-страдальца положили под пронзительный вопль хозяйки в расписанную ею же коробку из-под босоножек. Коробку поместили в могилу — громкость страданий продолжила нарастать. Как только земля скрыла тревожащую бренность, плач прекратился. Взрослые аж удивлённо повернули головы. Оказалось, дочка просто начала захлёбываться соплями и на время бросила причитания, чтобы прошмыгаться. К трагедии не позволила вернуться мама — подняла Алёну на руки и понесла к машине. — Ну, бывает, — услышал папа голос жены. — Такое бывает. — Ах! Не бывает! — слёзно уверяла дочка. — Ох! Такого не бывает! До конца дня она ходила апатичной, хотя под вечер стало понятно, что Алёна, скорее, играет роль, чем по-настоящему страдает. Уже после дополнительной порции сладкого во время обеда «ахи!» и «охи!» не отличались правдоподобием, а просто привлекали внимание. Папа с мамой, чувствуя подвох, на «ахи!» и «охи!» почти и не реагировали. Но мужчина всё равно морально готовился к сказке перед сном. Он как будто чувствовал, что сегодня дочка попросит… — Па, давай по Рыкающему зверю! Папа улыбнулся. Как же быстро время летит — а ведь ещё совсем недавно ей «р» не поддавалась. — Хорошо. Что именно? Алёна ответила не сразу. Она взглянула на пустую клетку на столе с не менее пустой миской, потом повернулась к зашторенному окну. Сидела не шевелясь, будто прислушиваясь к отдалённому собачьему гвалту — к Рыкающему зверю. — Он ушёл к нему? — Кто, Алён? — Хомя. Он ведь ушёл к нему? К Рыкающему зверю, да? После смерти. Папа вздохнул, но отрицать не стал: — Да. Он ушёл к нему. — А почему ему тогда Хомю не дали? В руки-лапы. Зачем закопали? — Потому что так принято, — мужчина цокнул, осознавая, что без доказательств его легенда треснет по швам. — Ведь, знаешь, никто никогда Рыкающего зверя не видел. На радость папы, Алёну не заинтересовало, по каким это причинам известна внешность зверя, которого никто никогда не видел. Девочка просто легка на бок и кивнула, мол, а что дальше-то? — Рыкающий зверь — король всех животных по всему миру, в том числе и в нашем городе. Он не только зверь рыкающий, но ещё и ночной, а поскольку по ночам хорошие мальчики и девочки спят, по улицам не гуляют, его никто никогда и не видел. Разве что слышал рык — собачий лай словно из тридцати трёх глоток. — Вот если бы я была Рыкающей зверью, то по ночам не жила! Страшненько, темно и холодно! — Доча, он приспособлен — видит хорошо, да и шкура тёплая. К тому же ночью никто не мешает забирать погибших зверей. Возможно, прямо сейчас он на своих оленьих лапах скачет к могиле хомячка. — И с гречневой крупой, попкой-топкой. — Ей са́мой. Раскопает земельку, откроет коробку, дыхнёт на хомячка, чтобы тот проснулся, и заберёт с собой. Не знаю куда, — папа предвосхитил вопрос Алёны. — Наверное, в место, где хомячку не будет одиноко… В Авалон. Мужчина пригляделся: глаза закрываются, дыхание становится глубже. Он уже готов был потянуться к ночнику-луне, как заметил, что губы слабо приоткрылись. Шёпотом прозвучал вопрос: — А есть ли человечий Рыкающий зверь? — Который заберёт нас после смерти, чтобы нам не было одиноко? — Угу. — Не знаю, доча. — Папа приглушил ночник. — Но надеюсь. Спи. — Па! А мы заведём пёсика? — Возможно, — уклончиво ответил мужчина, так как обещания его больше не вымывались из памяти Алёны крепким сном. — Может, нет, а может, да. Спи. После этой ночи Рыкающий зверь обрёл смысл, жизненную цель. Казалось бы, на этом его история должна была завершиться, но через некоторое время смерть, как всегда, внесла свои коррективы. Вернувшись с работы, папа по привычке бросил портфель на пол и громогласно объявил: «Папа дома!». Вытяжка над плитой добросовестно шумела, но в коридоре всё равно пахло котлетами с гарниром. Мужчина намеренно медленно снял куртку, некоторое время просто стоял — Алёна так и не выбежала навстречу. Пожал плечами, зашёл на кухню, поцеловал совмещающую готовку еды и просмотр ютюба жену. — Привет, дорогой. Как отработал? — Да не очень сегодня. Алёну опять в садике обидели? — Если бы… — Женщина отложила телефон, отключила конфорку. — Она по дороге домой не балаболила, как обычно, а молчала, отказывалась отвечать. Мне с трудом её разговорить удалось. Хотя я не уверена, правильно ли поняла. — И что произошло? — Дорогой, ты устал. Давай после ужина обсудим? — Я потерплю. Произошло-то что? — Она винит себя, что не спасла «пёсика». — Женщина вздохнула. — Ну, я тебе говорила о дворняжке, которая нас каждый раз в садик провожает. Мы его подкармливаем иногда. — Говорила. А ещё говорила, что Алёна не будет подходить к этому грязному псу, который, возможно, и бешенством болен! — Он привит, у него в ухе бирка. — Бирка не даёт гарантий! — Ох, не начинай! Хороший, добрый пёс. Дело не в этом. Не перебивай меня только, ладно? Алёна, как я поняла, когда они с группой вышли на прогулку, подошла к забору и увидела, что мальчишки над дворняжкой издеваются. Наверное, ребятня из ближайшей школы. Издёвка эта была жестокой, животное били, и кто-то не рассчитал силы… В общем, у дочки случилась истерика, если верить воспитательнице. Какой-то кошмар! Я разрешила Алёне завтра не идти в садик, если что. — Правильно сделала. Доча! — позвал мужчина в коридор. — Пошли кушать! — Она не выйдет. Будь серьёзнее, пожалуйста. На глазах у твоей дочери сделали что-то нехорошее с дворняжкой — да, той, которую ты не любишь, но которую любила она. Уже месяц ведь нас провожает… Провожала. Вообще, меня удивляет, как ты можешь спокойно слушать всё это, как будто ничего серьёзного не произошло. — А разве это не так? — Нет. Ты не понимаешь масштаб трагедии. Нам ещё сильно повезёт, если Алёна спокойно переживёт увиденное, и её не придётся вести к психотерапевту. Кстати, она сильно ждёт ваш вечер, ей нужно выговориться, поэтому и легла раньше спать — надеется, что ты раньше сказку читать придёшь. — Ну, раз надеется, то так оно и будет. Поговорим о псе, хорошо. Обещаю даже не ругаться. Папа сходил в душ, торопливо поужинал и, наконец, зашёл в комнату к дочке. Шторы были запахнуты, ночник-луна включен, а из-под одеяла горели любопытные глаза. Голова тут же высунулась из мягкого прикрытия: — Пап, можно вызвать скорую пёсику? — Скорую — вряд ли, а вот ветеринара — вполне, хотя они уже закрылись, скорее всего. Алён, что за «пёсик»? — Скажу, когда вызовем ветерана! — Чтобы взять с собой нужные лекарства, ветеринар должен сразу знать, чем болеет животное. Симптомы какие у «пёсика»? Может, он чихал или кашлял? Алёна сочла довод железным. — Плакал. Скулил. — И всего-то? — Ещё дрыгался смешно. Только я нисколечко смеяться не хотела. — Дрыгался? Дочка кивнула, облизнула пересохшие губы. — По голове его стукнули. Пёсик упал и не поднимался. Лишь скулил и дрыгался. Мальчики смеялись над ним, надо мной ещё, что на них кричу. А потом смеяться перестали, потому что крови много из пёсика вытекло. Но он продолжал плакать и дрыгаться, лапками дёргаться, как во сне. Меня воспитательница от забора увела, не захотела тоже скорую вызвать. — Боже… — Пёсик умер, пап? Ответ дался с трудом: — Кажется, что так, доча. Мужчина ожидал эмоциональный взрыв, да просто несколько скупых слезинок, поэтому совершенно взрослая реакция — апатичное безразличие — его поразила. — Умер… Ладно. — Алёна опустилась на подушку, едва скрывая хитрый блеск в глазах, повернулась к папе спиной, словно обидевшись. — Хочу спать. Давай без сказки сегодня, хорошо? — Хорошо… Алён? Хочешь завтра сходим в кино? На любой мультик, какой пожелаешь? Или в кафе, купим мороженое? Это был запретный приём, к тому же его не одобряла мама: Алёна могла привыкнуть, что может получить всё, что захочет, путём наигранной обиды, стать капризной и в целом избалованной. Но сегодня был явно не тот случай. — Нет! — гордо пробурчала и тут же гордость растеряла: — Ну, можно. — Развернулась. — Пап, выключишь ночник? — Мы перестали бояться темноты? — Угу. Выключи, пожалуйста. Добрых снов. — Добрых. — Папа сделал так, как и попросила дочка. — Хочешь, как-нибудь заведём пса? — Не хочу. Добрых снов. Папа поцеловал печальную макушку и, некоторое время постояв у кровати, вышел в коридор. — Не хочу, — прошептала Алёна, — ведь есть же пёсик. Она не спешила вставать, знала, что папа не ушёл — он никогда не умел подглядывать скрытно, в отличие от мамы. Дверь приоткрылась, свет от щели заставил зажмуриться. Девочка задержала дыхание, словно это могло помочь ей избавиться от ненужного внимания. Как только она начала по-настоящему задыхаться, но всё равно героически терпеть, щёлочка света пропала. Папа сдался и неаккуратно, шумно пошёл в спальню. Стало темно. Чернота то набухала, то сдувалась перед глазами, норовясь превратиться в уродливо улыбчивого клоуна, пузатую лысую старуху или неведомого монстра под кроватью. Алёна лишь большим усилием воли не включала ночник. Она помнила, что Рыкающий зверь — ночное животное. А это значит, что в комнате просто не может быть светло. Девочка отбросила одеяло, обнажая себя для беспощадной темноты. Осторожно спустила ноги на пол. Прикосновение к холодному линолеуму показалось неестественным и омерзительным. — Ты сильная. Ты сильнее чудищ. Тихо, аккуратно, чтобы не услышала чуткая мама, шагнула к окну. Шторы были похожи на огромное приведение. А точно ли это всего лишь шторы? Алёна спряталась в них, почти залезла на подоконник, прислушалась. Едва уловимый разговор родителей долетал до детской. Девочка перевела дыхание, яростно почесала вспотевшую голову, почесала ещё и, наконец, решилась на то, чтобы приоткрыть окно. — Рыкающий зверь, приди, — прошептала сонной улице. — Рыкающий зверь, приди. Заклинание повторяла, как ей казалось, долго, хотя на деле не больше семи минут. Стойко пережила скрип неведомого чуда-юда в шкафу. — Рыкающий зверь, приди! Пожалуйста, приди! «А вдруг он просто не сможет на второй этаж заползти? А вдруг его… не существует?» — Рыкающий зверь, приди! Помоги! Шум в коридоре заставил тут же, броситься к кровати. Как оказалось, зря. Это папа пошёл в туалет. — Трусиха! — сказала сама себе Алёна и чуть не расплакалась, так как поняла, что больше не сможет спуститься с кровати и снова погрузиться во тьму. Даже если закутается в одеяло. Обиженная на саму себя, отвернулась к стене и в качестве наказания даже не включила ночник. — Вот тебе за это! Трусиха! Вот и лежи в темноте! Взволнованная, Алёна не смогла уснуть ни через час, ни через два. Неконтролируемые мысли будили оглушительным хором, тьма рисовала образ бедного дрыгающегося пёсика. Бедного-бедного, мёртвого и при этом одинокого. А потом воображение ушло куда-то не туда — по воздуху стали летать головы без тел, болтающие друг с другом обо всём на свете. Даже голова папы пролетела, озабоченно перечисляющего сорта мороженого: «Пломбир, крем-брюле, сливочное, фруктовое. Может, сразу щербет? Доча, а ты пробовала с гречневой крупой?» — Круп, — поправила Алёна безумную галлюцинацию. — Не «крупа», а «круп». Попка-топка, пап. От резкого шума она вздрогнула, тьма перед глазами на мгновение побелела, все галлюцинации растворились, как сахар в горячей воде. Что-то шуршало-скрежетало за окном, снизу. Шуршало-скрежетало всё громче и громче, словно взбираясь по стене — было слышно, как кирпич крошится и падает на асфальт. Слабый скулёж, но будто вырвавшийся из тридцати трёх собачьих глоток, заставил поёжиться от мурашек. «Рыкающий зверь!» — подумала Алёна. Она осмелела настолько, что тут же скинула одеяло, подошла к окну и двумя резкими движениями распахнула шторы. — Ой! Широченная змеиная морда уставилась на неё косыми глазищами. Раздвоенный язык выглянул из пасти, но ударился об стекло. Получилось так, что Рыкающий зверь случайно лизнул окно. Алёна захихикала. Распахнула створки, впуская чудо в комнату. Морда воспользовалась приглашением. Глухо рыча, придвинулась вперёд, чуть не разбила горшок с алоэ, и замерла, слегка длиннющую шею, мол, садись. Алёна села, вцепилась в прохладную гладкую кожу. Когда рыкающий зверь высунулся из окна, чуть не навернулась — взвизгнув, свесилась, сквозь упавшие на лицо волосы наблюдая за медленно приближающимся асфальтом и крупным существом. Растянутая змеиная шея врастала в огромное тело леопарда, нервный львиный хвост в свете фонаря был похож не мечущийся огонёк. Две тёмные фигуры парили у оленьих бёдер. Лишь когда Алёне удалось переползти на спину Зверя, она смогла различить: — Хомя, рыбка! Хомяк улыбнулся жирной мордочкой, рыбка поклонилась, юбка-хвост заволновалась, как в воде. — Привет, красотка! Мы услышали твой зов и решили привести Рыкающего зверя. — Госпожа, покажите ему, где лежит страдающий собрат, чтобы отправить его в Авалон. — Куда? — не поняла Алёна, дрожа, ведь пижама не спасала от ночного холода. — Где ему не будет одиноко, госпожа. — Куда нам пора бы вернуться, красотка, прощай! Бывшие питомцы, стоило моргнуть, пропали. «Всё чудесатее и чудесатее», — подумала девочка. Рыкающий зверь нервно цокнул копытом, заметно укоротившаяся змеиная морда суетливо глянула на свою наездницу. Неожиданно Алёну посетило чувство страха: а вдруг это всего лишь сон? Она часто-часто заморгала. Проснуться не смогла, а потому, задыхаясь от возбуждения, вцепилась в леопардовую холку и приказала: — В садик, Рыкающий зверь! Вперёд! Рёв тридцати трёх глоток взорвал воздух спящих улиц, громадное тело ринулось в темноту. От ритмичных движений львиного крупа Алёна едва не соскользнула вниз. Размытые тени домов мелькали перед глазами. Как же повезло, что на пути не попадались прохожие, что все хорошие люди по ночам спят! — Не туда, а туда! — направляла Алёна. — У качелей, Рыкающий зверь, через лавочку! Она буквально чувствовала, где может быть пёсик, словно слышала плач. Увидев тело издалека, вскрикнула, поражённая людской жестокостью. Пёсика не похоронили, а просто оттащили к переполненной мусорке, словно он при жизни был не ласковой дворнягой, а никому ненужной вещью, упаковкой от молока. Алёна торопливо слезла с замершего Зверя, от чувства несправедливости чуть ли не плача, ведь добрый пёсик, который всегда лизал ей руки и улыбался умными глазами, сейчас лежит в грязи. Мёртвый — его даже никто не похоронил, как хомю или рыбку! Разве он заслужил такое одиночество?.. Неужели мир может быть настолько жестоким? Многоголосый рёв заставил её отступить от лоснящегося тела. Рыкающий зверь склонился над пёсиком, раскрыл змеиную пасть и дыхнул на окровавленную морду. Тело вздрогнуло, хвост дико забился по земле. Алёна закричала и тут же засмеялась, ведь пёсик, словно очнувшись ото сна, косолапо вскочил, живой, безумно радостный, кинулся галопом вокруг мусорки. С лаем снёс пакеты, набитые хламом, напрыгнул на Алёну, почти повалил и принялся облизывать — яростно, с благодарностью — Хорошая! — хрипел прорезавшимся голосом. — Ты хорошая! Ты пришла! Теперь я попаду в Авалон, теперь я не останусь один! Уставший Рыкающий зверь прилёг на асфальт, равнодушная змеиная морда уставилась на безумно скачущего пса. Смех Алёны прервался на высочайшей ноте, снова пришёл не поддающийся контролю страх: «А вдруг я сплю? Вдруг это всего лишь сон?» Уже утром, проснувшись, она долго не могла понять, а было ли ночное приключение сном?