Скован чьими-то печалями

      Генри сидел за креслом, читая журнал. На улице стоял серый и унылый вечер. Дождь легонько постукивал по крыше дома, создавая мягкий, почти неслышимый фон. Одну за другой мужчина прочитывал статьи по биологии, анатомии и технике. Иногда решал кроссворды, время от времени обращаясь к толстому словарю на журнальном столике.       В соседней комнате на кровати лежал скрюченный в три погибели юноша, бездумно смотревший в серое, темное небо. Его взгляд выражал глубокую усталость.       Наконец, мужчина поднялся с места: ему наскучили кроссворды, да и он давненько не проверял, как там его мальчик. Отмерив тихими шагами коридор, он приоткрыл дверь в чужую комнату и заглянул внутрь.        — Привет. Как ты? — поинтересовался он.       Испуганный взгляд Уильяма быстро метнулся на зашедшего человека, и юноша приподнялся на локтях, приветствуя зашедшего пристальным, пустым взглядом. Некоторое время он молча разглядывал стоявшего на пороге мужчину, по-видимому, пытаясь понять, что ему нужно, и лишь спустя несколько секунд его лицо озарилось запоздалым осознанием.        — Я… в порядке, — хрипло, подавленно просипел он, попутно медленно перемещаясь в сидячее положение. Он потупил взгляд.       С недавних пор любые взаимодействия с Генри ужасно его напрягали. Каждый раз, когда мужчина пытался с ним заговорить, тон его голоса неизменно склонялся к ласковому, нежному, а его глаза наполнялись заботой, сочувствием и желанием помочь. Это было как минимум непривычно и пугающе, а как максимум — унизительно и мерзко.        — Ох… Уилли, мой милый Уилли… — мужчина прошёл в комнату и уселся на мягкую кровать, заглядывая парню в глаза. После… операции парень явно охладел к нему. В его, воистину, детских глазах, глядевших на мир с радостью и любовью к жизни, более не было тех игривых искорок. Сейчас эти искорки виднелись лишь в глазах доктора. Он продвинулся ближе к парню и сделал лёгкий взмах рукой, поманив его ближе к себе.        — Уилли, Уилли, подойди-ка сюда, ко мне.       Несмотря на тянущее, липкое ощущение тревоги, застывшее в его горле, Уильям все-таки послушался просьбы Генри и ползком, кое-как, придвинулся чуть ближе к нему. Он глядел на доктора снизу вверх, подобно тому, как исподлобья на хищника поглядывает отчаявшаяся добыча, загнанная в угол и потерявшая надежду на спасение. Юноша стиснул зубы и неслышно всхлипнул. Почему? За что Генри так с ним поступил? За какие грехи? Хотелось плакать, но нужно было держаться, иначе Генри попытается успокоить рыдающего Уильяма, и тогда будет только хуже и мерзотнее.        — Уилли, Уилли, Уилли… — он притянул юношу к себе, поглаживая его спину и талию. — Уилли… мне так грустно… сегодня и погода плохая, и тебя как будто подменили после той операции… — доктор положил руки на худые плечи парня. — Ох-х. Д-Д… Уилли, не расстраивайся. Я тут, Генри тут рядом. Генри поможет, Генри успокоит…       Несмотря на то, что лицо Уильяма ясно отражало его желание заплакать, оно каким-то образом всё-таки смогло повторно изменить выражение, однако на сей раз оно исказилось не в сторону тоски или болезненной усталости, а скорее в сторону стойкого отвращения, смешанного с шоком. Эта идиотская жалоба из уст Генри, признаться, выбила юношу из колеи. Интересно, чего же старший из них ожидал, лишая другого человека возможности ходить? Большей привязанности? Усилению тёплых чувств? Уильям нахмурился. Такие вещи не прощают, и Генри должен был об этом знать…       Но когда доктор Миллер прижал парня к себе, заставив ощутить исходящее от него тепло, юноша всхлипнул и покрепче сжал мужчину в объятиях, разрываемый на части двумя противоположными эмоциями — праведным гневом и желанием близости, желанием видеть кого-то рядом, притом без разницы, кого.       Быть может, ему следовало бы наслаждаться тем, что у него есть?.. В конце концов, у многих людей… вроде него, нет дома и нет любящего человека рядом, который мог бы о них заботиться… а у него по крайней мере был Генри.        — Уильям… всё будет хорошо. Всё хорошо, пока мы есть друг у друга, — постепенно, руки доктора, лежавшие на талии Уильяма, стали ощутимо дрожать. Без какого-либо повода, неожиданно губы Генри впились в чужую шею. — Уилли, милый… — шептал он, крепче прижимая парня к себе, — я люблю тебя. Больше всего на свете, — он затих на несколько мгновений, уткнувшись в плечо Уильяма. Но затем он неожиданно оторвался от него и воскликнул: — Ещё не всё потеряно! Уильям, мы… мы можем заняться чем угодно. Что угодно, чтобы тебе стало лучше… мы столько можем сделать вместе! Ты и я!       Он целует Уильяма, — резко и кратко, — и руками цепляется за его лицо, глядя в его глаза. Кажется, будто Генри хотел сказать что-то ещё, но он быстро поджимает губы и отводит взгляд, лишь спустя несколько минут сумев выдавить:        — Только пожалуйста… не покидай меня, как это… как это сделали другие люди, которых я… ценил.       Уильям лишь тихонько кивал головой, особенно не вникая в содержимое пламенной речи доктора. Голова юноши была заполнена непроглядным туманом, а в ушах легонько позванивало, так что задача по различению отдельных слов в этом сбивчивом шёпоте становилась не то что трудной, а скорее невозможной. Он часто-часто дышал, крепко хватаясь за плечи Генри, и ему даже начало казаться, что он сейчас упадёт в обморок прямо на месте. Интересно, что же так сильно на него повлияло? Операция? А, быть может, дело было в его подсознательном желании отключиться от этой ситуации и не иметь с ней ничего общего?        — Хорошо, Генри, — тихонько пролепетал он на ухо мужчине, надеясь, что это его успокоит, но, увы, его метод не сработал.        — Уилли… мой милый Уилли, — произнёс он, прежде чем резко повалить парня на кровать и нависнуть над ним. Взглянув в его глаза, Уильям мелко задрожал, уловив в них какие-то опасные нотки: похоже, Генри был охвачен какой-то новой яркой идеей. Внутри у юноши всё похолодело от ужаса. Он не знал, что его ждало впереди. — Уильям… только представь, что мы сможем сделать вместе! — все тело доктора пробила дрожь, и он широко улыбнулся своей обычной, жуткой улыбкой и принялся целовать его, крепко хватая его за лицо, не давая шанса выбраться.       В одно мгновение у парня перехватило дыхание, и все его тело застыло в одной неловкой, некомфортной позе, в которой его повалили на кровать. Уильям не мог двинуть ни единой частью своего тела, и постепенно к его горлу подступал ком паники и истерики от невозможности как-то вырваться или отбиться от непрошенных поцелуев. Из глаз снова хлынули слезы, и юноша зажмурился, заходясь в беззвучных рыданиях. За что ему все это?       Постепенно, однако, воспринимать это становилось всё легче и легче, и напряженное тело молодого человека, наконец, слегка расслабилось, а пальцы, сами собой сжавшиеся на простынях, сумели разжаться, все же, однако, не отодвигаясь от мягкой поверхности окончательно. Наконец, Уильям с усталым безразличием взглянул в глаза нависшего над ним доктора и вновь прикрыл глаза, осторожно подавшись навстречу чужим губам и деликатно ответив на поцелуй, так, чтобы это не было заметно или в крайнем случае смотрелось, как какое-то неосторожное, случайное движение.        — Ах! Уилли, мой милый Уилли! — воскликнул он. — Какие у тебя нежные губы! Какое у тебя милое личико! Ох. Может. Я тебе что нибудь прочитаю? Мой маленький, что тебе прочитать?.. Я просто могу принести книжки и прочитать… какую захочешь! Покажи лишь пальчиком! — Генри коротко поцеловал его в щёку, и, оторвавшись, добавил: — Только скажи: принести тебе почитать или нет? Пожалуйста, Уилли, ответь!       Уильям вновь застыл на месте, неотрывно глядя в темно-малиновые глаза Генри, отражавшие пугающую смесь пламенной, страстной влюбленности и раболепной, угоднической нежности. Прикосновения мужчины были отчаянны, быстры, а сам он казался каким-то дерганным, удивительно несдержанным, неспокойным. Он говорил быстро, отрывисто, сбивчиво, сбиваясь с мысли и часто затихая так, что даже находящийся с ним в непосредственной близости юноша ничерта не слышал, и с каждым словом сердце Уильяма сжималось от горечи. Его рука непроизвольно легла на волосы Генри, нежно погладив по голове, а его большие, поблескивающие глазки наполнились жалостью и сочувствием.        — Генри, всё хорошо… не переживай, пожалуйста…       Постепенно взволнованное, истерично-радостное выражение лица мужчины сменилось в сторону тревожной подавленности. Его ладонь осторожно обхватила худую ручку Уильяма и переместила ее к себе на лицо, позволив юноше ощутить уже струящиеся ручейками по щекам дорожки слёз. Затем он резко оторвал чужую ладонь от своей кожи и поднялся с места, торопливо хватаясь за салфетки, стоявшие на комоде, и принявшись спешно стирать влагу с лица. Успокоившись, он вновь обратился к Уильяму, и его голова опять легла на его грудь.        — Уилли, мне так плохо… так плохо. Мои чувства и мысли просто сводят меня с ума, — плечи Миллера дернулись, и он всхлипнул, крепче сжимая юношу в своих объятиях. — Я не испытывал ничего подобного на протяжении многих лет… Дэйв… Уильям… ты очень сильно напоминаешь мне его…       Напоследок доктор что-то неразборчиво пробормотал. Некоторое время он лежал неподвижно, и лишь затем, в последний раз незаметно вздрогнув, пробормотал:        — Извини, Уилли. Я…       Когда руки Генри снова обвились вокруг его талии, юноша вновь застыл на месте, но все-таки сумел прогнать подальше от себя мысль о том, чтобы отцепить руки мужчины от себя. Да, Уильям был разбит, раздавлен произошедшим, и вряд ли когда-нибудь сможет оправиться от этого предательства, но Генри тоже был сломлен. Это было видно невооруженным взглядом. Только сейчас к юноше (за что ему было ужасно стыдно!) пришло запоздалое осознание того, что могло бы толкнуть Генри на эту, несомненно, аморальную и бесчеловечную операцию.       Генри был одинок. Генри боялся быть брошенным. У Генри больше никого не было.       И Генри был отчаянно влюблён в Уильяма.       Он осторожно поглаживал мужчину по голове, легонько играя прядями его волос. Сейчас его наставнику была нужна его поддержка, как бы тошнотно парню ни было находиться рядом с ним.        — О ком ты говорил, Генри? Ну, когда ты говорил, что он был похож на меня, — мягко поинтересовался он, и Генри чуть не вывернуло наизнанку от того, каким тоном это было сказано, и каким искренним беспокойством блеснули его тёмные глазки.       Тот самый парень, которого он лишил полноценной жизни, тот, которого он раньше называл больным, придурком, идиотом, тот, которого он собственноручно изуродовал, сейчас гладил его по голове и успокаивал… абсолютно бескорыстно…       Миллер отвёл взгляд и, громко всхлипнув, ощутил, как по щекам начали одна за другой скатываться горькие слезы. Отрывистые выдохи сменялись шумными, резкими вдохами, и Генри, надеясь скрыть свою слабость, рефлекторно накрыл лицо руками и закусил губу. Сейчас он просто плакал перед Уильямом, и это вызывало у него стыд. Он мужчина. Мужчины не должны плакать.       Спустя несколько секунд он все-таки смог утихомирить себя и, оторвав ладони от лица, тихо и сбивчиво заговорил:        — Ох… боже мой, — сунув руку в карман на груди мужчина выудил оттуда… кулон? Маленькое украшение уже находилось не в лучшем виде: покрытие поблекло с годами, а корпус уже покрыла сеть трещинок и вмятин, — однако по его чистоте было видно, что за ним всё-таки вёлся некоторый уход. Рассеянно повертев вещь в руках, Генри начал: — Что ж… Дэвид Миллер. Родился в 1951 году, 6 марта. Его рождение ознаменовалось великой радостью для меня… — Генри снова издал тихий, сдавленный всхлип.       Услышав этот звук, Уильям изменился в лице. Его глаза, наполненные искренним сочувствием, наблюдали за дрожащими руками доктора. Уже сейчас Уильям поймал себя на мысли о том, что ему не следовало бы беспокоить мужчину такими расспросами. Он ещё не был к ним готов.       Какое бы сильное отвращение Афтон ни испытывал по отношению к Генри… в тот момент он просто не смог удержаться. На влажные, пухлые щёки легли тонкие пальцы, и губы Уильяма нежно прильнули к чужим. В распахнувшихся глазах Генри, полных удивления и недоумения, до сих пор стояли слёзы, а биение его сердца сильно участилось, ощущаясь даже на небольшом расстоянии от него.       Когда Уильям оторвался от Миллера, в комнате повисла тишина. Наконец, спустя несколько долгих мгновений, полных раздумий, Генри оторвал руки юноши от своего лица, и в следующую секунду на ладони Уильяма легло что-то холодное и металлическое. Кулон. Афтон обескураженно взглянул на мужчину, но всё же решился медленно и осторожно приблизить его к своему лицу.       В кулоне была фотография детского лица. Внимательно вглядевшись в неё, Уильям понял, что перед ним был Дейв Миллер. Круглое лицо с пышными, розовыми щёчками, обрамлённое короткими тёмными кудряшками. Тонкие, слегка приподнятые бровки, аккуратный носик, лёгкая улыбка… и глаза — тёмные, выразительные, чем-то похожие на его собственные. Полные спокойствия, скромности и умиротворения. Прелестный ребёнок.       Хорошо рассмотрев картинку, Уильям взглянул на Миллера растроганным взглядом, и тот, печально вздохнув, продолжил свой рассказ:        — Дейви… мой маленький ангелочек Дейви. Моя маленькая радость. Его мама… тоже была прекрасной женщиной. Мы растили его долго и упорно. Он был настоящим вундеркиндом и имел такую тягу к знаниям, какая в детстве была у меня. Его глазки с любопытством и интересом взирали на окружающий его мир, и он постоянно подходил ко мне и спрашивал: «Почему небо голубое?» «Сколько людей на земле?» «Как называется этот жук?»… а какое богатое воображение у него было… — мужчина затих на мгновение, покосившись на Уильяма, и тот, ощутив, как комнату начала заполнять липкая, неприятная тишина, слегка задрожал и быстро выпалил:        — Да, да, Генри… я тебя слушаю.       Выражение лица мужчины резко помрачнело, и он печально продолжил:        — Как вдруг… смерть снова постучала в мои ставни. И после мамы, после армии, после моего отца-алкоголика… и после моей милой Марты… она пришла и за моим мальчиком.       Миллер снова вздохнул. Его подопечный смотрел в пол, внимательно вслушиваясь в рассказ.        — Дейви страшно заболел. Его состояние позволяло ему лишь лежать на больничной койке да смотреть в окно. Его глаза тускнели с каждым днём. Я потратил много средств и времени, надеясь снова увидеть моего мальчика, мою радость, столь же весёлым и здоровым, как раньше. Ежедневно его пичкали таблетками, ставили под капельницы, вводили инъекции… в палату врывались незнакомые ему доктора… он боялся всего этого. Каждый раз, когда я навещал его, он прижимался к моей груди и подолгу смотрел в мои глаза… он знал, что я его не обижу. Знал, что я его не покину… что папа всегда рядом. Папа поможет. Папа успокоит…       Уильям опешил, только сейчас сумев соединить кусочки пазла воедино. Генри уже говорил эти слова ранее… неужели он… неужели он сделал это лишь ради того, чтобы ощутить те болезненные для него времена? Действительно ли это событие подтолкнуло его к тому, что он сделал? Генри видел в нём своего сына, и потому мечтал заботиться о нём? Его застывший взгляд внимательно смотрел на Генри, и, поймав этот взгляд, Миллер застыл на месте.        — Уилли… мой миленький… мой маленький… что такое? — встревоженно пролепетал Миллер. — Уилли, ты. ты меня ненавидишь?        — Что? — обескураженно пробормотал Уильям, плохо понимая, о чем велась речь, но, осознав, в чем было дело, он придвинулся к Генри и положил руки на его щеки, виновато поглядывая в его глаза. — Генри, я не… я не ненавижу тебя.       Мужчина был непроницаем несколько мгновений. Но затем его глаза блеснули любовью и доверием к юноше, и он зажмурился.        — Все, что было у моего мальчика, постепенно уходило из его жизни. Одноклассники перестали его посещать. Мамочка уже давно была на том свете… один лишь я теперь мог оставаться с ним в последние секунды, минуты, часы, дни, недели… — мужчина покосился в сторону полки с конвертами и книгами, по которым он учил Уильяма читать и писать. — Что я только не делал, пытаясь скрасить его последние деньки… мы с ним рисовали, играли в настольные игры, читали и пересказывали книжки… я ему рассказывал про физику, механику, медицину, а он делился волшебными историями. Он много рисовал… маяки, деревья, цветы… хотя делал он, конечно, это редко. В основном он просто молчал, смотрел в потолок и ожидал… смерти. Я не помню, сколько времени мы пробыли вместе. Неделю, три, четыре? Мне кажется, я и про работу забыл…       Затем Миллер потупил взгляд. Что-то тревожное прокралось в его сознание… юноша мог лишь беспокойно всматриваться в его глаза, — пустые, безэмоциональные, остекленевшие. Спустя долгое время Генри заговорил снова:        — Однажды я проснулся. Но проснулся не как обычно, утром у соседней койки… нет… я сидел на полу, положив голову на кровать моего мальчика. Меня разбудил визг аппарата. Вокруг уже стояли доктора… включая меня. Но… я ничего не смог сделать. Всё было как в тумане, я не понимал, что происходит. А они… буду честен. Сейчас я бы сказал, что те врачи — люди, не достойные своего звания. Но тогда… тогда я мог лишь молча смотреть на моего Дейви. Он умирал. И всё, что он мог видеть в тот момент — это его растерянного, испуганного отца, который ничего не мог с этим поделать… хотя мог бы. Мог бы…       После этого воцарилось длительное молчание. Они оба лежали друг напротив друга, каждый в своих мрачных раздумьях.       В голове Уильяма роились, гудели разные мысли: от самых безобидных, до очень тревожных и печальных. Как бы сильно он ни любил Генри… и как бы сильно он ни ненавидел его за то, что он сделал… и как бы Генри ни целовал его, ни обнимал его, и какие бы слова он ни говорил… он всё равно никогда не восполнит ту потерю, на которую он сам же его и обрёк.       Он скучал по своей прошлой жизни, жизни, полной радости, смеха, движения. И пускай его наставник был строгим и крайне жёстким человеком… так Уильяму всё равно было лучше. В те времена у него хотя бы была возможность переключиться, отвлечься, убежать… сейчас же, когда он физически не мог покинуть Генри, он чувствовал себя гораздо хуже.       С лёгким шорохом Уильям, упираясь локтями в постель, переместился ближе к Генри. Он осторожно протянул свою руку к мужскому плечу и слегка потрепал его.        — Генри… — тихо прошептал он.       Генри вздрогнул от внезапного прикосновения. Он резко повернулся к Афтону.        — Милый Уилли, что случилось?        — Генри… — тихонько позвал он и быстро отвёл глаза в сторону, пытаясь избежать проницательного, взволнованного взгляда доктора. На его лице мелькнула тень отвращения и неприятия, и он, наконец, выдавил: — Генри… ты можешь уложить меня спать?       Резко в горле Миллера комком встала болезненная горечь.       Уильям… соврал ему. Ему было мерзко находиться в одной комнате с тем, кто отнял у него мобильность. Но ничего не сказал. Он просто не хотел снова увидеть, как его наставник плачет… Уильям его ненавидит… ненавидит, ненавидит, ненавидит…       Мужчина вздохнул, но ничего не сказал. Встав с кровати, он окинул взглядом исхудалое, болезненное тело инвалида, и поднял его на руки. Запоздало на него обратился испуганный взгляд Уильяма, впрочем, быстро вернувшийся к нейтральному выражению, и юноша покрепче прижался к нему, позволив усадить себя на кресло в гостиной. Взглянув на парня полными нежности и печали глазами, Генри прошептал:        — Посидишь пока здесь, хорошо, милый? Мне нужно поменять постельное бельё, чтобы моему… миленькому хорошо спалось.        — Хорошо…       Миллер быстро поменял постель: накрыл матрас нежно-фиолетовым покрывалом, заполнил наволочки, заправил пододеяльник, расставил игрушки у изголовья кровати. Он относился к ткани с такими трепетом и любовью, будто он стелил постель для самого значимого человека на земле… Уильяма…       Когда подготовка была окончена, Миллер вернулся к его юноше. Оглядев парня и поняв, что тот ещё не спит, доктор медленно приблизился к парню и сказал:        — Всё готово… мой милый…       Мужчина вновь подхватил парня на руки и медленно вошёл с ним в спальню. Слегка склонившись над кроватью, он осторожно уложил его на постель, затем взял одеяло и накрыл им юношу так, чтобы холод не коснулся его никоим образом. Плюшевая игрушка легла у его головы.       Генри снова склонился к нему, но на сей раз не смотрел ему в глаза, предпочитая глядеть куда-то в сторону. Уильям вопросительно взглянул на Генри и полусонно спросил:        — Генри? Всё хорошо?       В глазах Генри быстро блеснуло мимолетное недоумение, так, будто он совершенно никак не ожидал вопроса, и он изумленно взглянул на юношу. Впрочем, вскоре он снова поник, уткнувшись лицом в грудь Уильяма.  — Уилли… ты солгал мне. Ты сказал, что ты не ненавидишь меня… но я же знаю, что ты меня терпеть не можешь… я ведь не слепой, Уилли. Я все понимаю.       Уильям обеспокоенно взглянул в сторону своего наставника, и против его воли его собственные руки коснулись чужих плеч и принялись осторожно поглаживать его под рубашкой. Шепотом он пробормотал:        — Генри… Генри, прости, я…       Резко руки Генри крепко вцепились в одеяло, и парень вздрогнул и по привычке застыл на месте, ощутив исходящую от доктора целую волну негативных эмоций. Миллер молчал несколько мгновений, прежде чем, наконец, произнести:        — Уильям… пообещай мне кое-что. В тот день, когда я верну тебе мобильность… в тот день, когда я вручу тебе протезы… в тот день, когда ты вновь сможешь твёрдо стоять на ногах… прошу тебя… убеги от меня как можно дальше и никогда не возвращайся.       Руки Уильяма крепко вцепились в плечи Генри и сильно дрожали. Он совершенно потерялся и не знал, что сказать, но ясно было одно — с Генри явно было что-то не так. Осторожно Афтон приподнял его лицо за подбородок, и когда его испуганный взгляд пересекся с мрачным взглядом Генри, он невольно вздрогнул.       Они неотрывно смотрели друг другу в глаза ещё некоторое время, прежде чем Уильям без слов притянул мужчину к себе…        — Поспи.        — Ч-что?        — Поспи, Генри. Здесь. Со мной.       Миллер смущенно взглянул на Уильяма и, слегка покраснев, все же лёг рядом с ним. Тонкие руки медленно обвились вокруг его шеи, а на его грудь легла чужая голова.        — Спокойной ночи.        — Тебе тоже… мой милый.       Голова юноша прильнула к тёплой мужской груди. Через тонкую белую ткань ясно ощущались биение сердца, рельеф мышц и костей. Прикрыв глаза, юноша ощутил, как его спины осторожно касается что-то тёплое — это руки его покровителя осторожно его поглаживали. Он нежно улыбнулся и отправился в мир сновидений…       В это время его партнёр внимательно осматривал его с ног до головы, напряженно размышляя о том, каким именно образом ему следовало воплотить свою задумку о протезах в жизнь: какие материалы выбрать, какую конструкцию подобрать, чтобы Уильяму было удобнее учиться…       Он должен был вернуть жизнь в обратное русло.